Там они в последний раз пройдут мимо своих ракетоносцев, с развевающимися на рубках сине-белыми флагами, и каждый взглядом простится с кораблем. Навсегда.
Когда последние фигурки исчезают за открытыми створками ворот "зоны", мы прекращаем орать, и от избытка чувств закуриваем.
— Да, — в три затяжки сжигает свою "приму", сидящий на подоконнике Витька Свеженцев. Скорее бы осень и домой!
— Ничо! — встряхивает чубом Серега Осмачко. Щас сходим на три месяца в автономку, потом санаторий и тю-тю!
— А мы с Васькой, наверное, останемся на сверхсрочную, — хлопает по плечу друга Сашка Миронов. Служба нам нравится.
— И никто не подаст нам руки, сундуки мы с тобой, сундуки! — весело декламирует Васька, и все хохочут.
А минут через десять издалека доносится певучая сирена, и по фарватеру, вдоль строя кораблей, в сторону выхода из залива, рассекая синь воды подводными крыльями, проносится белоснежная "Комета".
На ее корме чернеет толпа моряков, машущих бескозырками в нашу сторону.
Прощай, не горюй,
Напрасно слез не лей,
А лучше крепче поцелуй,
Когда сойдем мы с кораблей!
доносится оттуда, и все исчезает в туманной дали.
"У черта, на куличках"
— Майна, майна помалу, мать вашу! — простужено хрипит боцман, и грузовая сетка с очередной партией груза, ложится на "стол" шахты глубоко внизу.
Там орудуют ракетчики, раскрепляя все по штормовому, а мы — швартовная команда, под руководством командира БЧ-2 и боцмана, орудуем наверху.
Когда очередная шахта наполняется, мы вытаскиваем ребят наверх, и все отходят в сторону.
— Закрыть крышку шестой! — машет капитан-лейтенант в сторону маячащего на мостике старшины команды.
Через минуту в корпусе слышен шум гидравлики и громадная крышка ракетной шахты плавно опускается на место.
— Перекурить бы, товарищ капитан-лейтенант, — ноют Осмачко с Тигаревым и Гарифулин. Совсем задубели в шахте!
— Гарик Данилович, облаченный в новенькую канадку, скептически косится на своих подчиненных и милостиво кивает.
Скользя сапогами по мокрой палубе и весело балагуря, мы семеним к рубке, спускаемся в переходной люк и по трапу сбегаем на пирс. На нем горы всевозможных грузов, среди которых копошится еще десяток моряков.
— Да, — скептически говорит Федя Гарифулин, — когда мы дымим сигаретами у борта пришвартованного рядом дебаркадера. — До ночи хрен все загрузим.
Завтра поутру, наш ракетный крейсер уходит из Северодвинска еще дальше на север, к своему постоянному месту базирования, и на него необходимо принять все то, что полагается для нового корабля в таких случаях.
А полагается немало. Здесь необходимый по штату "ЗИП", легководолазное и химическое снаряжение, штурманские приборы, стрелковое оружие и пиротехника, разнообразное шхиперское имущество, морские спецодежда и обувь, а также всевозможные расходные материалы, включая спирт, моющие средства, и даже пылесосы.
Все, наиболее ценное, накануне принято на борт, помещено в сейфы, хранилища и раскреплено по штатным местам, а остальное мы грузим в пока еще пустые ракетные шахты.
Их у нас двенадцать и в каждую можно свободно запихать по три легковых автомобиля.
— Кончай перекур! — доносится с рубки, и мы, дососав бычки, поплотнее запахиваем свои номерные ватники и топаем назад, на ракетную палубу. С неба, кружась в воздухе, падает пушистый снег, и мы ловим его руками.
Потом снова команды "майна — вира", привычный мат боцмана и шум гидравлики.
Когда в десятую по счету шахту грузим "ленинскую комнату", на палубе появляется замполит.
— Так, арлы, комнату апускать бэрэжно! — наклоняется над шахтой Башир Нухович.
— Не беспокойтесь, товарищ капитан 2 ранга! Все будет тип-топ! — орут снизу ракетчики.
Ленкомната, детище замполита и изваяна в столярном цехе завода по его личному эскизу. В ней два десятка стильных полированных столов, такие же, изготовленные из карельской березы стулья, украшенная накладным гербом трибуна и множество впечатляющих зрителя стендов, с изображениями вождей и их изречениями.
Во сколько стал Башир Нуховичу этот политшедевр мы не знаем, но без энного количества корабельного ректификата, тут не обошлось точно.
Спирт, а по флотски "шило", в Заполярье эквивалент денег, и за него можно достать самого черта.
И о будущем благополучии нашего славного экипажа, который является не только военным, но и хозяйственным организмом, позаботился не только заместитель.
Помощник с боцманом, за этот же "эквивалент", расстарались на складах пару десятков новеньких ватников, и множество бочонков краски. Укрепили свои "хозяйства" и рачительные командиры боевых частей, вместе с правильно воспитанными подчиненными.
Например, мы, торпедисты, презентовав сдаточной бригаде несколько кило сэкономленного ректификата, обзавелись в отсеке дополнительным вращающимся креслом для вахтенного, шикарной, с кодовым замком сейф — шкатулкой и крепящимся к подволоку столом — трансформером. Аналогичный комфорт, в зависимости от проявленной военно-морской смекалки, получили и другие отсеки корабля.
Аврал завершаем в первом часу ночи.
В последнюю ракетную шахту загружаем дюжину оглушительно пахнущих и сочащихся клейкой смолой на срезах, зеленых елок.
Скоро Новый Год и об этом позаботился заместитель. В тех местах, куда мы отправляемся, растет в основном мох, да и то на скалах.
— Тэкс, порядок, — пройдясь по ракетной палубе и обозрев закрытые крышки, — довольно изрекает командир БЧ-2. Всем вниз, пить чай и в люлю!
Через полчаса, угостившись в кают — компании, мы разморено плетемся в каюты и проваливаемся в сон.
А рано утром, взметая водяные гейзеры выхлопов по бортам, наш крейсер плавно отходит от стенки. На причале небольшая группа провожающих, во главе с комбригом и несколько представителей завода.
Сверху густо валит мокрый снег, и берег вскоре исчезает в тумане.
Миновав остров Ягры, крейсер выходит из залива, тоскливо воет ревун, и мы идем в сторону низкого горизонта. Прощай, Северодвинск!
А следующим утром, войдя в Баренцево море и миновав цепь скалистых фьордов, крейсер, втягивается в хмурую, опоясанную заснеженными сопками, гавань.
Вдали виднеется застывшая в небе стрела плавкрана, по обе стороны от нее уходящие в воду, стальные пирсы, с застывшими на парящей воде черными телами ракетоносцев, а слева, на берегу под скалами, небольшой казарменный городок.
— Да, — вздыхает стоящий рядом со мной на надстройке, радиометрист Серега Чибисов и сплевывает за бор. — Тут особо не разгуляешься.
Потом, влекомый пыхтящими буксирами, крейсер совершает циркуляцию, и, раздвигая тупым носом густую воду, подходит к одному из пирсов, на котором чернеет небольшая группа встречающих. С рубки лает мегафон, я верчу в руке бухту бросательного, и мечу ее в стоящих у кнехтов матросов матросов. Легость попадает одному в голову, тот падает, и носовая швартовная дружно регочет.
— А-тставить смех! — гавкает мегафон, натужно гудят шпили, и мы "привязываемся".
Затем с пирса надвигают трап, и по нему сбегает командир.
— Товарищ командующий, ракетный крейсер "К-450" прибыл к постоянному месту базирования! Командир, капитан 1 ранга Милованов!
Вице-адмирал сует ему руку, значительно кивает головой, и все убывают в штаб.
После обеда на пирс въезжает грузовой "УАЗ" и начинается великое переселение.
Для экипажа определена новая белая казарма, стоящая на выходе из залива, и мы немедленно начинаем перевозить туда свой скарб.
За высокой, обитой вагонкой дверью, на которой уже привинчена медная табличка "в/ч 53117", нас встречает небольшой холл и светлый просторный кубрик, с двумя рядами голых двуярусных коек. За ними длинная кишка офицерского коридора, с непременной ленкомнатой и каютами, а в другом конце баталерка со стеллажами и умывальник с душем и гальюном.
После тесных помещений плавбазы, на которой команда обреталась раньше, все кажется неправдоподобно большим, и мы с удовольствием обходим новые пенаты.
Из четырех высоких окон кубрика, с казенными шторами и рулонами затемнений на карнизах, хорошо просматривается залив, с чернеющими вдали лодками и небольшим каменистым островом увенчанным створным знаком, похожее на плавающую гусеницу боновое заграждение справа и стоящий на якоре, серый тральщик брандвахты.
Наши "годки" довольно посмеиваются и потирают руки. До формирования экипажа они тут служили и рады возвращению.
— Ну че, кореша, прошвырнемся завтра к соболевцам? — подмигивает приятелям строевой старшина Жора Юркин. — На стакан компоту!
— А то! — басит Серега Корунский и грузно рушится на ближайшую койку.
— Серый — так тут шо, и впрям увольнений нету? — интересуется у него Витька Иконников
— Не,— крутит вихрастой башкой Корунский. — Мы ж у черта на куличках. Дальше только Полюс.
— Вот тебе и флот, мать бы его еб! — с чувством декламирует Саня Ханников, и этаж откликается гулким эхом.
Через несколько часов целенаправленного труда, все приобретает жилой вид.
Кровати образцово заправлены, палуба сияет первозданной чистотой а на вешалке красуется длинный ряд матросских шинелей с шапками. Тут же, у обязательной тумбочки, солидно прохаживается дневальный, с повязкой "РЦЫ", нацепленной на рукав.
— На клев! — орет он ровно в час, и мы, напялив шинели, сбегаем по гулким ступеням вниз, строимся и направляемся в сторону камбуза.
Его белый куб высится на сопке в конце казарменного городка, и туда, со стороны базы, ходко топают экипажи лодок.
— Прибавить шагу! — бухтит шагающий сбоку Жора, и сапоги громче хрустят по снегу.
К камбузу ведут три широких пролета бетонной лестницы, и, скользя по наледи, мы карабкаемся вверх. Морские строи напористо вливаются в широко распахнутые двери, слышны веселые голоса и мат.
Наш этаж третий.
Нацепив на вешалки шинели и шапки, а заодно и выставив пару вахтенных (иначе шустрые коллеги обязательно чего-нибудь сопрут), мы вваливаемся в громадный зал, наполненный гулом голосов и лязгом посуды.
— Сюда! — появляется откуда-то взмыленный интендант и тычет пальцем в четыре стола в центре.
Мы рассаживаемся за каждый по десять, берем в руки "орудия труда" и приступаем к трапезе.
Здесь она, как говорят, по полной морской норме. Помимо томатного сока, винегрета и шпрот в масле, наваристый мясной борщ, тушеная картошка с курицей, сдобные, посыпанные маком булочки и густой компот из чернослива.
— Ну, Желудок, — толкает в бок своего соседа, сидящий напротив Серега Антоненко. — Теперь наконец-то, мы тебя откормим.
— Угу, — мычит, вгрызаясь в огромный мосол, Сашка Миронов, по кличке "Желудок". — Море любит сильных, а сильный любит пожрать.
Желудок — феноменальный обжора. Он может в неограниченном количестве потреблять самые различные продукты, причем в любое время суток.
После обеда, разморенные едой, напялив шинели и шапки, мы спускаемся вниз, пять минут перекуриваем, а затем строимся и топаем обратно.
В районе штаба флотилии, у которого стоят несколько автомобилей и в сторону камбуза важно дефилируют старшие офицеры, мы встречаем идущий навстречу строй.
— Сашка, Жорка, здорово черти! — орут оттуда. — Когда причапали?
— Здорово! — радостно гудят наши годки. — Сегодня утром!
— Заходите вечерком!
— Непременно!
Потом мы снова доставляем с лодки всевозможные грузы, поднимаем их на шестой этаж, и под пристальным оком помощника с интендантом растаскиваем по своим местам.
А когда висящая в холле радиоточка торжественно играет полуночный гимн, наводим окончательный порядок и заваливаемся спать. Впервые на берегу за последние восемь месяцев.
"Не было бы счастья..."
Подать носовой! — металлически гавкает с рубки мегафон, я делаю шаг вперед, и, что есть силы, мечу на причал, собранный в бухту мокрый бросательный конец. Метрах в десяти, отброшенный шквальным порывом ветра, он зависает в воздухе, путается и булькает в пляшущие внизу волны.
Под соленый, доносящийся с мостика, мат и ругань бегающего по надстройке "бычка", мы со старшиной команды Олегом Ксенженко, спешно, выбираем проклятый бросательный и снова набираем шлаги.
Когда пыхтящие с внешней стороны буксиры в очередной раз наваливаются тупыми форштевнями на покрытый пеной борт крейсера, и тот опять приближается лагом к стенке, мегафон взрывается новой командой, и бросательный наконец-то достигает цели.
Вслед за этим, в кипящую воду рушится прикрепленный к нему стальной швартов, которые трое матросов на стенке, пытаются подтянуть к кнехту.
— Бах! — взлетает вверх очередная волна, бросательный лопается, матросы валятся на причал, и швартов тонет.
— ...ашу ..ать!! — неистовствует вверху мегафон и мы, треща спинами и отплевываясь от соленой воды, снова втаскиваем его на надстройку.
— Крепить запасной! — по петушиному орет "бычок" и Олег захлестывает на огоне второй бросательный.
В этот раз все, наконец, получается, легость достигает причала, моряки быстро выдергивают швартов и набрасывают на кнехт.
Потом натужно воет шпиль, с него летят снопы искр, и тысячетонная махина ракетоносца нехотя подтягивается к стенке.
Чуть позже, выстроенные на надстройке, мы понуро стоим и слушаем нелицеприятные сентенции старпома.
— Вы не швартовная команда, а пингвины обос.... ! — чертом носится он перед строем. — А вот этого ковбоя, — тычет в меня пальцем, — тренировать до посинения!
— Есть!— с готовностью рявкает "бычок" и делает зверскую рожу.
Потом старпом убегает в рубку, Сергей Ильич распускает строй, и мы, хлюпая в сапогах водой, приводим свое хозяйство в исходное.
— А зря он нас, — обращаясь к "бычку", недовольно гудит Олег. — При таком ветре нужен линемет, как, например, у американцев. А мы все по старинке, на пуп.
— Я вам завтра дам линемет, — недовольно брюзжит Сергей Ильич. — Все вниз!
Прихлюпав в отсек, мы с Олегом устало стаскиваем разбухшие сапоги, потом освобождаемся от спасательных жилетов, мокрых ватников и штанов, после чего стоящий на вахте Саня, развешивает все сушиться.
Если быть объективным, то швартовные команды на корабле отработаны неплохо. Ребята подобраны не хилые, каждый знает, что и как делать, но в такой шторм мы "привязывались" впервые.
А поскольку швартовка для каждого корабля является своего рода визитной карточкой, недовольство командования понятно. На нее всегда глазеют с берега и дают свою оценку.
На следующее утро, после проворота оружия и механизмов, мы с Олегом выбираемся на надстройку и приступаем к тренировке. Погода стоит ясная, в небе нежарко светит солнце, и все располагает к приятному времяпрепровождению.
На палубе стоящего впереди крейсера дебаркадере, рассевшись по лавкам, лениво дымят сигаретами десяток заводчан в касках и с интересом взирают в нашу сторону.
— Здорово сынки вас вчера вздрючили! — кричит кто-то оттуда, и все смеются.
— Так, — недовольно косится на весельчаков Олег. Давай, крепи и первый бросок на стенку.
