— Мне кажется... — я снова прислушался, — что большинство сидят по комнатам. Закрылись и не отвечают. Здесь, в подвале, явно кто-то есть.
— Эрик, иди сюда, — вдруг нелогично, жалобно, со всхлипом сказала Мила. — Если бы ты знал, как мне страшно...
* * *
Внутри бумажного пакета, подаренного Зиманским, оказался прозрачный стеклянный флакончик с приклеенной типографской биркой: "ТЕСТАЛАМИН. 50 драже. Применять по назначению врача".
Крошечные таблетки в тонкой кисло-сладкой оболочке принесли мне спокойствие и беспокойство, и я не мог объяснить, как сочетаются эти две вещи. Спокойствие — это знание, что какая-то сила в моем теле пробуждается от глубокого сна и начинает заявлять о себе. А беспокойство не имело очертаний, оно напоминало зуд внутри, который ничем невозможно унять и который не стихает даже во сне, вызывая странные и большей частью неприятные видения.
Мне снилось, что я, снова маленький, смотрю в замочную скважину родительской спальни, но вижу не маму, а Хилю, и лицо ее, висящее в темной пустоте, искажено страданием. Я тянусь к ней, чтобы помочь, но твердо знаю, что не могу. С ней происходит что-то, мне пока неведомое, и жар, мучающий меня, неожиданно перерождается в самое настоящее пламя — и охватывает квартиру.
Глаза Хили открыты, она смотрит на меня со страхом и надеждой, а губы шевелятся, читая детский стишок: "Только мать сошла с крылечка, Лена села перед печкой, в щелку красную глядит, а огонь поет, гудит...". И все — бушующее пламя накрывает ее с головой, остается только срывающийся голос, но вскоре исчезает и он.
Реальная, она казалась мне холодной, даже руки ее, всегда теплые и нежные, отдавали льдом. Эти руки гладили меня по голове, вызывая новое чувство, похожее на злость, мне хотелось схватить и выкрутить их, причинить боль хрупким пальцам, заставить Хилю завопить и отшатнуться... И в то же время меня отчаянно тянуло к ней, я просто жаждал любых ее прикосновений, будто она могла одним этим меня накормить, снять какое-то мучительное напряжение, убрать страх и растерянность.
— Что с тобой? — спросила она, когда я поймал ее ладонь и с силой прижал к своей щеке. — Тебе плохо?
— Не разговаривай со мной, как мать, — я не узнал свой тон и неприятно поразился ему.
Хиля удивленно уставилась на меня:
— Так... Дальше что?
— Извини. Зиманский говорит, это у меня нервное.
— Странно, — она неуверенно отняла руку и села рядом. — Ну ладно... Слушай, где ты взял этого художника? Вся комната в цветах, красота такая, не опишешь!.. — лицо ее расплылось в улыбке. — Я зашла и стою, глазами хлопаю... Ласку с собой принесла, запустила в комнату, а она тоже стоит и озирается. Животное, а понимает! Прививки ей, кстати, сделали...
— Хиля, — я почти не слышал, о чем она говорит, — тебе плохо одной, без меня? Ты скучаешь по мне?
Она перестала улыбаться:
— Эрик, тебя тут не залечили? Ты непонятно себя ведешь. Раньше такого не было. Я как будто... опасность от тебя чувствую.
— Ты хочешь ребенка? — я улыбнулся, предвкушая, как она обрадуется и скажет "конечно".
— Пока, наверное, нет, — Хиля пожала одним плечом. — Да и квартира не позволяет... Можно, конечно, жить у моих... но тогда зачем и художник, и все прочее?
Я растерялся. Ответ "нет" просто не приходил мне в голову, и я не знал, как реагировать. Хиля подождала, скажу ли я что-нибудь, потом неуверенно заговорила:
— Ты знаешь, я сейчас и не думаю о детях... Твоя квартира... то есть, квартира твоих родителей... туда скоро въезжают новые жильцы, управдом заходил, поторапливал... Ты не против, если я сама перевезу вещи? А ты приедешь из больницы прямо домой.
— Да, — я закрыл глаза. Злое беспокойство куда-то улетучилось, я вновь был прежним. — Перевози.
— Дома красиво! — заспешила Хиля. — Зиманский помог с мебелью, у нас теперь отличный мягкий диван, и стол тоже хороший... все свое, новое. Тебе понравится.
— Да, да, ладно. Только забери все письма, фотографии — вообще все, что в том шкафу в спальне. И два чемодана из кладовой. Мы для них найдем место, главное, забери... — я почувствовал горечь и сглотнул, словно это был вкус, а не эмоция.
— Все уже у моих, — кивнула Хиля. — Я же понимаю. Одежда, книги, пластинки — я все давно перетащила. Ты знаешь — мои даже пальцем не тронут без разрешения.
Я чуть успокоился:
— И чемоданы?
— Обязательно.
Мне захотелось обнять ее, и я протянул руки, но Хиля вдруг погрозила пальцем:
— Э-э, давай пока без этого, ладно? Что-то с тобой происходит... я не понимаю, ты ведь всегда был таким спокойным.
— Я не был мужчиной.
— А теперь?
— Не знаю — теперь... Кстати, перевези к нам самолет.
Прошло дня три или четыре, и сереньким моросящим утром, когда поздний рассвет показал во всей красе пожелтевший, побитый осенью, как сединой, но все равно величественный город, я вышел, опираясь на руку своей жены, из больничных ворот. Машина нас не встречала — вместе с "отцом" я потерял эту привилегию. Общество устроено справедливо: хочешь иметь удобства, заслужи их и тогда уж пользуйся на здоровье.
Я огляделся, ища автобусную остановку, но Хиля помотала головой:
— Подожди, сейчас нас заберут.
Я неправильно понял ее уверенность:
— Никто не заберет. Если только твой отец договорился...
— Зиманский, — она улыбнулась. — При всей сложности характера это весьма ценный человек. Все достает, все устраивает — просто клад, а не друг семьи.
Ждать пришлось недолго: из-за поворота мокрой дороги показалась черная малолитражка с брезентовым верхом и смешными лупоглазыми фарами. За рулем сидел сам Зиманский, одетый в теплый свитер и пиджак спортивного покроя — такая одежда подходила ему гораздо больше, чем деловой костюм, делала его моложе и непринужденней, словно всю жизнь он только тем и занимался, что раскатывал на машине по городу, подбирая на тротуарах попутчиков.
— Привет! — Хиля весело сунулась к нему и распахнула передо мной дверцу. — Садись, Эрик.
Я забрался в тесноватый, но хорошо прогретый салон и пожал протянутую руку:
— Привет. Где ты достал машину?
— Моя, — пожал плечами Зиманский. — Бензина жрет порядочно, но зато не капризная, это тебе не... — он вовремя спохватился, — ... не автобус.
— Как это — твоя?..
Среди моих сослуживцев, знакомых или даже знакомых родителей не было никого, владеющего собственной машиной. Весь транспорт был или служебным, с государственными номерами, или выдавался под расписку ответственным лицам — старшим инспекторам, дознавателям, начальникам производств. Я даже не представлял, что автомобиль можно где-то купить, словно обычную вещь.
— Моя, моя, — Зиманский пристегнул меня ремнем безопасности и проверил, хорошо ли устроилась сзади моя жена. Мы легко тронулись с места и помчались с фырканьем по улице.
— Ты ее купил?
— Подарили. То есть, отдали насовсем, за ненадобностью. Она еле ползала, но я уж довел ее до кондиции. Три месяца под ней пролежал, зато теперь катаюсь спокойно. Что прошло через мои руки, уже не ломается... Тебя дома сюрприз ждет. А что до машины, так могу научить водить, мне не жалко, и в управлении она проста. Главное — передачи научиться переключать, остальное — дело техники.
— Сюрприз?
Хиля сзади захихикала, ерзая на месте:
— Сам увидишь, что зря болтать.
Зиманский улыбнулся:
— Люблю делать людям сюрпризы. Одно плохо — не все это понимают. Помню, маленький был, в первый класс только пошел. Решил старшей сестре на день рождения что-то необычное подарить, чтобы она свои десять лет на всю жизнь запомнила. Долго думал. Это ж не так просто — найти вещь по-настоящему неожиданную, чтобы у человека глаза на лоб полезли. Сестре я нашел — подарил ей настоящий человеческий череп.
— Где взял?.. — Хиля просунула голову между нами.
— Не поверишь — в кустах валялся за городом. Сейчас-то я понимаю, что рекой, наверно, подмыло могилу, но тогда мне казалось, что череп — это нечто сверхъестественное, вроде знака свыше. А сестра, конечно, испугалась до полусмерти и давай визжать!..
— Я бы тоже испугалась.
— Ты — другое дело. Кроме как в школе, ты череп увидеть нигде не могла. А сестра моя ужастиками с детства увлекалась, я от нее такой реакции и не ждал. Ой, влетело мне!.. — Зиманский рассмеялся.
— Нашел что девочке дарить, — буркнула Хиля, усаживаясь на свое место и расправляя юбку на коленях. Я смотрел на нее, почему-то не в силах отвести взгляд, и она нахмурилась. — Что, Эрик?
— Нет... Просто ты хорошо выглядишь.
Она прерывисто вздохнула, но больше ничего не спросила. Вид у нее был недовольный и встревоженный, словно у человека, только что получившего повестку в суд и не понимающего, в чем он провинился. Наверное, я все-таки вел себя странно.
Квартира наша изменилась настолько, что в первую минуту я не понял, где нахожусь, дома или в гостях. Началось с прихожей: там висела металлическая вешалка в виде изогнувшего хобот слона, а стены были раскрашены пальмами и райскими птицами. Я даже понял, откуда это срисовано — из детской энциклопедии "Мир вокруг нас".
В комнате, улыбаясь, Хиля повернула выключатель, и я остолбенел. На ровных выбеленных стенах от пола до потолка извивался зеленый плющ, горели ярким цветом маки, анютины глазки, розы, висели гроздья дикого винограда, лезли из травы ландыши. Вокруг печки и раковины кто-то возвел прочную стену с дверью, так же раскрашенную цветами. Заглянув туда, я увидел настоящую кухню: все белое, чистое, много посуды, кафеля, здесь же — газовая колонка и плита, питающиеся от большого красного баллона, и ванна, отгороженная прозрачной занавеской. В стене у ванны виднелось маленькое, в четыре кирпича, окошко с новой рамой и цветком на подоконнике.
— Это — сюрприз? — обалдевший, я повернулся к Зиманскому, который стоял позади меня, даже не сияя, а просто тлея своей радостью.
— Не совсем, — он оглянулся на Хилю и кивнул ей. — Я же обещал тебе приемник?
— Ну, обещал. Хотя..., — я почувствовал досаду, — ты и так много для нас делаешь, какой еще приемник.
— А вот такой!
На столе, словно по мановению волшебной палочки, возникло нечто. Моя жена, улыбаясь, поставила э т о на новенькую белую скатерть и отошла на шаг, давая мне полюбоваться.
Экрана на этот раз не было, и я вздохнул с облегчением. Ничего такого не было — обычное радио, хотя и очень красивое, в блестящем серебристом корпусе с такими же блестящими, словно начищенными кнопками.
— Работает! — с плохо скрытым восторгом сказала Хиля. — Мы проверяли!
— Понятно, работает, — добродушно проворчал Зиманский. — Слава Богу, для него достаточно вашего напряжения в сети. Музыку я тоже привез, на год вам хватит удовольствий.
— Музыку? — я озадачился. — Как это: приемник — отдельно, музыка — отдельно?
— Ну да, — Зиманский включил радио в розетку, нажал какую-то кнопку, и в сверкающем корпусе открылась дверца. — Музыка вставляется сюда. Хиля, где кассеты?
Всем известно, что "кассета" — это катушка с фотопленкой, убранная в маленький цилиндрический футляр, и ничто другое. Но несколько одинаковых прямоугольных коробок, которые моя жена принесла из буфета, не имели ничего общего с фотографией, кроме, разве что, пленки внутри. Посмеиваясь, Хиля и Зиманский смотрели на мое лицо, пока я (тупо, наверное) вертел в руках одну из этих штук.
— Дай сюда, это слушать надо, а не рассматривать, — Зиманский забрал у меня вещицу, аккуратно вставил ее в устройство, закрыл дверцу и нажал кнопку.
Я ожидал чего угодно: синего свечения, картинок, а может, и того, что непонятный приемник вдруг начнет меня фотографировать. Однако — действительно заиграла музыка!
Надо сказать, по-настоящему удивляться я не умею. Всех чувств хватает минут на пять, а потом все становится на свои места. Подумаешь, коробочки с музыкой! Наука на месте не стоит, мало ли что успели изобрести, пока я валялся в бреду и смотрел многосерийные кошмары...
Песня была хорошая, очень хорошая, про любовь к Родине — я такие обожаю. Пела женщина, и в голосе ее чувствовались неподдельные эмоции, словно она не пела, а буквально жила этим.
"Я, ты, он, она — вместе целая страна,
Вместе — дружная семья..."
— Здорово, — Хиля разливала нам чай, отгоняя Ласку, которая норовила забраться на стол и понюхать поющий ящичек, — прямо как в музыкальном театре. Но это не так удобно, как пластинки. Представляешь, чтобы снова послушать песню, надо обратно пленку перематывать! А я все время на начало не попадаю, то недолет, то перелет.
— Привыкнешь, — Зиманский по-хозяйски положил себе яблочного варенья и принялся дуть на чай.
— А вообще, — Хиля уселась рядом со мной, — мне нравится. А тебе, Эрик?
Я не знал, что ответить. Сказать "нравится" — значит, немного соврать. Радио, в котором надо перематывать пленку — это как-то... А с другой стороны, и "не нравится" сказать нельзя, потому что песни одна другой лучше.
— Ничего, — я вежливо улыбнулся.
— Так я и думал! — Зиманский захохотал и хлопнул себя по коленке, испугав котенка. — "Ничего"!.. Ты, Эрик, меня приводишь в настоящее умиление.
— Ты обиделся, что ли?
— Брось. Мне весело! Я к тебе просто неравнодушен — до того ты забавное существо.
— Не надо так говорить о моем муже, — неожиданно ощетинилась Хиля, сверкнув на Зиманского глазами. — Еще раз скажешь, дам ложкой по лбу. Ты меня знаешь.
— Все, все! — он поднял руки. — Понимаешь, Эрик, мы тут как-то говорили о тебе, и я вот так же выразился — "существо". Но это же любя!
— Достаточно того, что я его люблю, — моя жена надулась, но тут же смягчилась. — Ладно, Егор. Как ты говоришь — "проехали".
Началась следующая песня, заставившая меня даже похолодеть, настолько глубок и точен бы ее смысл:
"Не думай о секундах свысока,
Настанет время — сам поймешь, наверное:
Свистят они, как пули у виска,
Мгновения, мгновения, мгновения..."
— Это вообще-то старье, — вполголоса заметил Зиманский, — но классика не стареет, верно?
— Помолчи, — я махнул на него рукой, буквально кожей впитывая каждое слово.
И Зиманский, и Хиля почтительно притихли. До самых последних аккордов они молчали, переглядываясь, и на лице моей жены то возникала, то затухала легкая, мечтательная, почти детская улыбка. Наверное, ей песня тоже понравилась — хорошую музыку она всегда любила. А может, дело было не в песне...
Потом, помню, Зиманский выключил "кассету", вставил другую, но музыка не заиграла, и минуты три мы болтали в полной тишине. Зато потом раздался щелчок, шум, и я услышал точное повторение нашего разговора! Сначала говорила Хиля, ей ответил Зиманский, и вдруг...
Это был какой-то чужой голос, мужской, но довольно высокий, как у подростка, он говорил моими словами, но это ведь был не я, совсем не я, а кто-то другой!
— Это ты, ты, — успокоил Зиманский. — Есть такое у человека свойство: себя он слышит не так, как другие. Вот и кажется...
— Точно! — обрадовалась Хиля, оправляясь от изумления. — Ты просто записал наш разговор!
