— Не сообразит, — Таня отмахнулась от подруги, как от мухи. — Ему такое и в голову не придет, ведь ты больше него слопаешь. Естественно, в первую очередь он уставится на тебя, это ежику понятно. Но ты будешь стоять и улыбаться, как будто вчера родилась, и вот тогда наш мальчик придет в настоящее отчаяние... Фирма веников не вяжет, успокойся.
Аля вздохнула:
— А мне его даже жалко. Если бы не Голубкин, и связываться бы не стала.
— Голубкин... — буркнула Таня, сердито сверкнув глазами. — Он у тебя буквально с языка не сходит. И что ты в нем нашла?.. Я вот, например, только ради Приходько на твою аферу согласилась. Понимаешь, у человека жизнь на этом проклятом плацу кончилась. Жизнь! Умер человек! Командира-то совесть заела, вон, квартиру выбил для старлея с дочкой, а Крюгеру хоть бы что, назначил тебя запевалой, плюнул и забыл. Молодая ведь была девчонка, двадцать два года, а за что умерла? За показуху!..
— Тихо, Танька, не ори! — Аля дернула ее за рукав, заметив, что на них оглядываются. — Завтра оторвемся по полной программе, отомстишь ты за свою Приходько, и мужу ее тоже, думаю, полегчает...
— Приходько — не моя! — Таня понизила голос, но говорила все равно с болезненным надрывом. — Это не личные счеты, Алька. Полегчает, думаешь, старлею от нашей мести? Вряд ли. У него жена в морге, в холодильнике лежит, субботы дожидается, потому что хоронить ее некому, все президентом заняты! А он ее любил, между прочим! И будет завтра наш старлей торжественным маршем топать, хотя ему вместо этого пойти и повеситься впору. Песню будет орать! А Крюгер будет на него с трибуны пялиться...
— Тань, но ее же нельзя воскресить.
— Да, нельзя. К сожалению! А у тебя один Голубь на уме...
— Но он-то, слава Богу, живой. И я хочу, чтобы Крюгер вылетел из части, — Аля посмотрела на начальника штаба, встретила его голодный взгляд и послала в ответ искрящуюся улыбку. — Куда угодно, хоть в горно-водолазные войска. Иначе Голубкин окажется там же, где Приходько, хоть он и говорит, что выздоровел.
Таня усмехнулась:
— А он и выздоровел. Старик на днях, помню, датчики на него лепил, а потом изумлялся, какая классная получилась кардиограмма, хоть в учебник ее вставляй.
— Это может быть временное улучшение, — Аля хотела оглянуться на начальника, но сдержалась. — А потом все опять начнется, на нервной почве.
— Я понимаю, что несу бред, — заметила ее подруга, — но все равно кое-что скажу. Голубь здоров. Он отдал свою болезнь тебе. И не только болезнь. При случае посмотри в зеркало, Аль. Ты помнишь, какого цвета у тебя глаза?
— Вроде зеленые, — неуверенно сказала Аля.
— Вроде? А я уверена в этом на сто процентов, потому что знаю тебя три года. Мы даже как-то платье тебе под цвет глаз подбирали, забыла? Так вот, за последние два или три дня, милая, глаза у тебя стали окончательно и безнадежно серыми.
— Быть не может!..
— Я тоже сначала подумала, что мне кажется. А сегодня присмотрелась и поняла, что все так и есть. Ты от природы на него похожа, даже Старик это заметил, но через какое-то время, если вы и дальше будете вот так... общаться, ваше сходство станет абсолютным. С учетом пола, конечно.
Аля испуганно поморгала, провела ладонью по своей щеке и все-таки оглянулась на майора Голубкина, который уже перестал слушать начальника штаба и живо обсуждал что-то с Лешей.
— Да-да, — кивнула Таня. — Не зыркай, я спиной чувствую, что он все совещание на тебя смотрел. Еще неизвестно, кто из них Сатана, Голубь или Крюгер. Может, оба.
— Теперь понятно, почему Крюгер назвал его моим папой. Он поверил в эту дезу, потому что мы похожи. И командир в это верит. Да многие верят. Только тетки чувствуют, что никакой он мне не отец...
Совещание закончилось. Первым со сцены соскочил Староста и быстрыми движениями рук стал созывать к себе клубную команду. Аля чмокнула подругу в щеку и протолкалась к замполиту, надеясь, что приказаний на сегодня больше не будет. Однако Староста, горестно покачав головой, сказал:
— Никаких "спать", господа негры, работаем, пока не поедет крыша. Сейчас будет генеральная репетиция концерта, а те, кто у нас не поет и не танцует, идут со мной на плац устанавливать звуковую аппаратуру. Нужны шесть усилителей по периметру, чтобы с трибуны наше кошачье пение было хорошо слышно. Малышева, тебе отдельное задание: ты гладишь флаги. Утюг я дам. К шести утра они должны висеть. В шесть — "прогон" парада, все надо успеть до этого времени. У тебя форма готова? Погоны прицепила? Вот и ладно, значит, тебе все равно делать нечего.
Аля вздохнула. Спать ей, в общем-то, и не хотелось, но никакого смысла в том, чтобы гладить многочисленные полосатые полотнища, она тоже не видела. Можно же сделать по-человечески, как со шторами — намочить и повесить. Когда высохнут, выглядеть будут так, словно их тщательно отутюжили. Но спорить со Старостой, да еще накануне визита президента — самоубийство, поэтому она молча отдала честь и побрела "выполнять".
Самое главное — дотянуть до утра и осуществить последнюю часть плана под названием "Извержение Везувия", а там хоть трава не расти. Мороженое уже куплено и спрятано в холодильник санчасти, "коктейль Молотова" стоит там же, на нижней полке, в темной стеклянной бутылочке с фальшивой биркой "Интерферон", а четыре таблетки мощного противоядия — вот они, в кармане. Даст Бог, ничего в последний момент не сорвется. Ох, как не хотелось бы, чтобы что-то сорвалось!..
— Ты куда? — майор Голубкин поймал Алю за рукав в нижнем вестибюле клуба.
— Флаги гладить. Сейчас подсобку открою и займусь. А ты?
— Я в парк, но это ненадолго. Часам к двенадцати должен отстреляться. Долго тебе этой ерундой страдать? Во сколько придешь?
— Не знаю, Юр. Постараюсь побыстрее. Слушай... — девушка вдруг замялась. — А какого цвета у меня глаза?
Майор вгляделся:
— Серые.
— А вначале какие были?
— Серые и были, — он пожал плечами.
— А у тебя какие?
— Не помню. Кажется, тоже серые.
Аля радостно засмеялась:
— Спасибо. Выходит, это правда.... Ну, ладно. Жди меня, только не засыпай. Завтра ведь по домам.... И ты, конечно, тут не останешься.
— К сожалению, нет, — Голубкин хотел обнять ее, но глянул вверх, на лестницу, и не стал. — Я неделю дома не был. Чисто по-человечески соскучился. Да, к тому же, я им обещал, что приеду, еще в самом начале, когда домой дозвонился. А ты меня знаешь.
— Знаю, — легко согласилась Аля, тщательно пряча за улыбкой горечь. — Ты человек слова.
— Не грусти, — он сделал шаг к выходу, приостановился. — В субботу едем купаться. Это я тоже обещал, а значит, сделаю, даже если дождь будет проливной, машина не заведется и сердце у меня снова прихватит.
Она знала: это правда. А о том, чем он будет заниматься в первую ночь дома, лучше просто не думать, выкинуть это из головы и постараться быть веселой.
Наверное, именно в эту минуту маленький Юрка и дал впервые знать о своем существовании. Аля ощутила короткий приступ тошноты и головокружения и инстинктивно ухватилась обеими руками за перила лестницы. Неприятное чувство почти сразу прошло, но еще какое-то время девушка стояла неподвижно, удивляясь своим разыгравшимся нервам. Ведь что это, если не нервы? Голод исключается, последние день или два она заставляла себя есть жидкий столовский супчик. Значит, просто переволновалась.
— Тебе плохо?.. — рядом возник из небытия участливый Старостенко. — Опять болит, Сашенька?
— Нет, голова что-то закружилась, — пробормотала Аля, с опаской отпуская перила. — Сильно так, знаете...
— А ты вот сюда что-нибудь догадалась положить? — подполковник отеческим жестом похлопал ее по впалому животу. — Небось, святым духом питаешься.
— Да нет, я ела, — девушка окончательно пришла в себя и потрясла головой. — Ф-фу, поплохело как.... Все, все, не беспокойтесь, Николай Иванович. Иду выполнять свой долг перед Отечеством! — она бодро улыбнулась и приложила руку к кепке.
— Ну, иди... — задумчиво сказал Старостенко. — Сейчас я утюг тебе принесу.
"Сразу после президента отправлю ее в госпиталь, — размышлял он по дороге в штаб. — Надо Павлова озадачить, пусть позвонит туда, договорится, чтобы повнимательнее отнеслись. Все-таки молодая, девятнадцать лет, и уже сердце... Черт бы побрал этого Голубкина, не следит за девкой, будто одной Приходько нам мало!.. Тоже ведь болела чем-то, а начальник внимания не обращал. Вот и достукались. Нет, точно, прямо в понедельник — в госпиталь. И будет лежать, пока не поправится".
На улице начинался обещанный синоптиками дождь. Никто не спал, в полку царила беготня. Бойцы наводили последний лоск в казармах, вешали шторы, драили полы, протирали листья цветов в комнатах отдыха, вытряхивали сор из тумбочек, чистили сапоги на завтра. В бытовках толпились офицеры с форменными брюками в руках, ожидая у гладильных досок очереди делать "стрелки". Санчасть тоже гудела, там целая толпа военнослужащих делила между собой крохотный душ и ругалась при этом последними словами, потому что вода по закону подлости шла холодная. Из автопарка доносилась отчаянная перебранка на тему: "К какой именно машине лучше всего прицепить этот проклятый дизель?". Офицерские жены из общежития загоняли домой любопытных детей, а сами оставались на скамейках ждать свои вторые половины. В курилке у штаба меланхоличный начфин под элегантным черным зонтиком покачивался на месте, слушая карманный приемник с наушниками. Все было хорошо. Нормальная рабочая обстановка.
И даже маленький Юрка, похоже, решил не беспокоить маму еще какое-то время и дать ей благополучно пережить завтрашний день.
* * *
Аля возила утюгом по трехцветной (белый — синий — красный, в таком порядке) шелковой простыне и слушала подполковника Старостенко, который читал ей черновик своей речи, написанный от руки на листке в клеточку:
— "...но главным было и остается наше основное предназначение — боевая готовность! Войска связи не зря называют войсками повышенной готовности. Обеспечение связи в любых условиях и в максимально короткие сроки — это основа успешного выполнения поставленных задач, поэтому боевая выучка личного состава в части обязана быть всегда на высоте. Мы всеми силами стараемся соответствовать высокой чести, оказанной нам российским народом. Мастерство наших специалистов постоянно оттачивается в ходе учений. По результатам боевой подготовки полк уже много лет подряд является одним из лучших в округе, передовым во всех отношениях воинским коллективом...". Ну, как? Пока неплохо?..
— Откуда содрали, Николай Иванович? — поинтересовалась девушка.
— Сам, — обиделся замполит. — А что?
— Да вода одна, неужели не видите?
— Я не писатель, — он сердито фыркнул. — Я даже не связист и ничего в этом не понимаю. Есть определенные шаблоны, правила, вот я и стараюсь им соответствовать. Сейчас наша задача — максимально себя похвалить. Реклама, как ты знаешь, двигатель торговли.
— Как хотите, — Аля побрызгала водой из пульверизатора на жеваную часть флага, и утюг с шипением заскользил по ткани. — Шаблоны так шаблоны. Хотя можно было и попроще сказать: мол, братва, оставьте вы нас в покое, делаем мы все возможное, а вы только мешаете, наступаете, мол, на горло нашей песне...
— А вот еще послушай, — Старостенко поудобнее устроился на стуле. — По-моему, хороший кусок. "Боевые возможности нашей техники позволяют высшему руководству вооруженных сил РФ надежно и оперативно управлять объединениями, соединениями и частями в любых силовых операциях. Отдельные образцы техники, такие, как станция космической связи, обеспечивают связь с любой точкой земного шара".
— А что это за станция космической связи? — с живым интересом спросила Аля.
— Да ваша аппаратная, мать ее за ногу! Ее "дальней" неправильно называют, на самом деле она космическая. Потому и искали с фонарями. Понимаешь, Сашенька, это тебе только кажется, будто армия — это что-то удивительное, прекрасное и идеальное. На самом деле, бардака здесь достаточно.
— Мне уже ничего не кажется, — девушка усмехнулась.
Старостенко вдруг оборонительно подбоченился:
— Но! Мы стараемся! Люди света белого не видят, детей своих в лицо забыли, жен наблюдают только при электричестве! Не едят, не спят.... И не только сейчас, а всегда. Зря ты думаешь, что нас надо обязательно президентом пугнуть, чтобы мы зашевелились.
— Николай Иванович, да ладно вам митинговать, мне-то какое дело? — Аля снова побрызгала на флаг. — Давайте, читайте, ужас как интересно.
— Вот и плохо, — горько сказал замполит, — что таким молодым и сильным людям, как ты, по большому счету на все наплевать. Кто служить будет, когда старая гвардия на пенсию уйдет?.. Ладно, читаю. Так, ну, это я еще переделаю... ага, вот: "В наше трудное время вопросу калорийного питания в части уделяется не последнее место...".
Аля захохотала:
— Ой, я вас умоляю! Только про калорийное питание не надо, ела я ваши "щи диетические"...
— Сашка! — Староста сурово сдвинул брови. — В капусте тоже калории есть. Так что это не совсем неправда. И не придирайся. Станешь замполитом — напишешь "баланда", а пока пусть будет "калорийное питание". Так, ну, про славный боевой путь полка мы не будем, я еще данные уточняю. Про ветеранов тоже не будем...
— А про что же мы будем? — девушка сняла со стола выглаженное полотнище и выбрала из пестрой кучи следующее.
— Вот про что мы будем, Александра, так это про твое здоровье, — подполковник кинул листки на заваленную хламом тумбочку. — В понедельник я тебя отправляю в Бурденко на обследование. И даже не противоречь! Я, в конце концов, заместитель командира по работе с личным составом, а ты — тот самый личный состав.
— Нет, я не могу, Николай Иванович! — Аля испуганно отставила утюг. — У меня ничего не болит, честно!.. Хоть Таньку спросите, я от нее ничего не скрываю...
— Мне все равно, болит у тебя или нет. Я видел, что сегодня с тобой стало там, около лестницы. Аж побелела вся. Никаких "не могу", рядовой Малышева. Ничего страшного, полежишь недельку, отдохнешь от этого дурдома.
— Я не могу! — тоскливо повторила Аля. — Поймите вы, никак! Даже если загнусь, как Приходько, все равно не могу!
Замполит поглядел на нее с сочувствием:
— Я, кажется, понимаю, в чем тут дело. Не надо думать, что, раз я подполковник, значит, дуб.... У тебя первое в жизни чувство. Оно очень сильное. Послушай меня, не отворачивайся. Я тебя не осуждаю и не собираюсь рассказывать, какая у него хорошая семья. Нам с тобой сейчас до семьи дела нет. Ты просто подумай, как он жить-то будет, если тебя однажды в гроб положат после какого-нибудь развода?.. У него болело сердце, он знает, что это такое. Хочешь, я договорюсь с командиром, чтобы отпускал его к тебе каждый день? Командир почему-то уверен, что Юрка — твой отец. Это ведь не так, правильно?
— Конечно, не так, — пробормотала Аля. — Я и не помню своего отца. Он жив, только вот где живет — не знаю.
— Ну вот. А командира мы разубеждать не будем. Родительские чувства для него — святое...
