Рукопись из Тибета

Окно в нем тоже было зарешеченным, под ним стоял двух тумбовый стол, за которым восседал средних лет человек с бледным одутловатым лицом, в кителе с полковничьими погонами, перед которым лежала серая папка и стояла пепельница.

— Свободен, — отпустил он охранника (тот, козырнув, вышел), после чего указал мне на привинченный в центре кабинета стул. — Присаживайтесь.

Я сел с бесстрастным лицом и смиренно сложил руки на коленях.

— Так значит вы у нас лама Уваата? — извлек военный из кармана портсигар, оттуда сигарету и щелкнул зажигалкой. По кабинету поплыл дым и запах хорошего табака.

— Да, уважаемый, — чуть наклонил я голову.— Именно.

— Откуда и в каких целях прибыли в нашу страну?

— Из Бутана. Проповедовать великое Учение и прорицать будущее.

— Чем можете это подтвердить?

— Я был на приеме у Святейшего, передав ему рекомендательное письмо от Верховного ламы Бутана.

— Вы знакомы с его содержанием? — прищурился контрразведчик.

— Нет. Оно сугубо конфиденциальное.

— В таком случае ознакомьтесь, — открыл он папку и протянул мне лист пергамента.

Я встал, шагнул к столу, взял его в руки и прочел.

"Не верьте этому человеку. Он исчадие ада" значилось там, а ниже стоял оттиск перстня королевского иерарха.

Письмо передал мне адресат, — пыхнул полковник дымом. — Как истинный патриот. А мы организовали за вами наблюдение.

— Вот как? — вернув пергамент, вернулся я на свое место. — И каковы его результаты? Если не секрет, конечно.

— Не в вашу пользу. Вы оба европейцы, слуга сосланный контрреволюционер, а в банке Лхасы у вас валютный счет на космическую сумму. Что имеете сказать? — стряхнул собеседник пепел с сигареты.

— Почему лама Бутана такое написал, это на его совести, — подал я плечами.

— Мы европейцы, но приняли буддизм, что не противоречит религиозным канонам. Сунлинь честный человек, и нас не интересуют его убеждения. А счет в банке — подарок короля Бутана за прорицательства, — развил мысль дальше.

— Кстати, "патриот" сообщил вам об очередном. В отношении Таиланда?

— Это все блеф, — скривил губы полковник. А потом, грохнув кулаком по столу, визгливо заорал, — на какую разведку работаешь, сволочь!

— Попрошу на меня не орать, — бесцветным голосом сказал я. — Допрос нужно вести спокойно.

В следующий момент чекист выскочил из-за стола и хлестнул задержанного по щеке, — ты еще будешь меня учить, падаль?!

Составляющие внутри, возмутились "бей!", я вскочил и дал хаму в ухо. Боец тайного фронта загремел на пол, визжа как резаный поросенок

А спустя пару секунд, в распахнувшуюся дверь вломилась целая кодла охранников. Первого я уложил сразу и сцепился со вторым, но остальные дружно заработали дубинками.

Последнее, что увидел, был тупой носок армейского сапога у лица. Потом в глазах вспыхнуло и погасло...

— Пи-ить, — шевельнул я пересохшими губами.

В них ткнулось что-то прохладное, и лама Уваата довольно зачмокал. Как в далеком младенчестве.

Затем с трудом открыл глаза, кругом была муть, вскоре рассеявшаяся.

— Где я?

— Среди друзей, уважаемый гуру Увата, — проворковал чей-то голос, и я увидел сидящего рядом на стуле мужика в круглых очках и наброшенном на плечи белом халате. Рядом с ним стояла средних лет женщина— врач. С фонендоскопом на шее и поилкой.

— Я инструктор ЦК Компартии Китая Лю Цин, — оскалил зубы очкастый. — Как вы себя чувствуете?

— Вашими молитвами, — буркнул я, с трудом подняв руку и пощупав голову. Она была забинтована. Пальцы наткнулись на нос, там хрустнуло. Не иначе был сломан.

"Гребаные китайцы" подумал я, а вслух поинтересовался, — сколько я здесь? В этой палате.

— Девятые сутки, — ответила врач, осторожно поставив поилку на прикроватную тумбочку.

— А как в Бангкоке? — взглянул я на инструктора.

— Увы,— там небывалое наводнение и жертвы, — вздохнул тот.— Мы скорбим о наших братьях. Но вы не беспокойтесь, все виновные наказаны, — поправил на мне одеяло.

— В смысле?

— Панчен-Лама лишен сана и отправлен на каторжные работы, а допрашивавший вас начальник госбезопасности Тибета расстрелян. Как проявившие политическую близорукость.

"Круто заворачивают тут марксисты" мелькнула мысль. "Не хуже Иосифа Виссарионыча"

— Вами заинтересовался сам товарищ Дэн Сяопин, — между тем продолжил партийный функционер. — После выздоровления мы отправимся к нему в Пекин, — легонько похлопал меня по плечу. — А пока отдыхайте.

Затем гость удалился, врач сделала мне укол, и я погрузился в сон. Крепкий и глубокий.

В следующие дни пошел на поправку. Персонал в больнице был высший класс и в процедурах не скупился. Мне склеили нос и провели томографию (внутри было все в порядке), а затем пациент пожелал изменить разрез глаз, что несколько удивило эскулапов.

— Так я буду похож на ханьца*, — разъяснил я. — Что понравится товарищу Дэн Сяопину.

— Вы уверены? — поинтересовался главный врач.

— Более чем.

В результате мне сделали соответствующую подтяжку.

— А что? Очень даже недурно,— сказал я, когда после нее поднесли зеркало. Оттуда глядела точная копия Джеки Чана*. Только бритого.

Спустя еще сутки, меня в палате навестили Кайман с Сунлинем.

Когда их подвели к кровати, они недоуменно переглянулись.

— Вы кто? — недоуменно вопросил Кайман.

— Лама Уваата, — прищурил я и без того узкие глаза — Не узнал, старого друга?

— Теперь узнал. По голосу, — прыснул вождь. — А так, вылитый китаеза.

Затем посетители определили в тумбочку пакет с фруктами и бутылкой коньяка, сели на стулья, и я спросил, как они меня отыскали.

— Спустя час, после того как ты ушел в город, к нам нагрянули "гэбэшники",— начал Кайман. — И отправили в каталажку.

Там стали прессовать, в результате я забыл китайский язык и стал давать показания на пираху.

Ну а вот он, — кивнул на Сунлиня, — заявил, что как бывший комсомолец желает говорить только с секретарем райкома.

Там наш малыш (потрепал парня по вихрам) рассказал, что мы оракулы из Бутана и были на аудиенции у Панчен — Ламы, где предсказали наводнение в Таиланде. За что всех незаконно арестовали.

Партийного товарища это сообщение заинтересовало, он доложил наверх по команде, и началась разборка.

— Откуда ты узнал о предсказании? — взглянул я, на невозмутимо сидевшего китайца.

— Подслушал, когда вы говорили о нем в караван-сарае, — ответил тот. — Это у нас национальная традиция.

— Ты так больше не делай, Сунлинь, — назидательно сказал я. — Нас подслушивать нельзя. Других можно. Извини, Кайман, что прервал. Так что было дальше?

— Потом нас, извинившись отпустили, сообщив, что ты здесь. И разрешили свидание.

Через несколько дней, когда опираясь на трость и чуть прихрамывая, я прогуливался по больничному парку, меня снова навестил посланник лидера китайских коммунистов.

Он сообщил, что, по мнению врачей Уваата практически здоров, и на следующее утро мы вылетаем в Пекин. Для предстоящей встречи.

— Могу я захватить на нее своего друга? — поинтересовался я. Он всегда мечтал увидеть Председателя.

— Исключено, — последовал ответ. — А теперь я вас отвезу домой. Собирайтесь.

"Голому собраться — только подпоясаться" мелькнуло в голове, и мы направились к корпусу.

Чуть позже на служебном автомобиле с шофером, за которым на некотором удалении следовал второй, мы подъехали к нашей фазенде.

Там инструктор распрощался со мной, сообщил время, к которому следовало быть готовым, после чего машины развернулись и исчезли.

Еще через минуту мы с Кайманом радостно обнимались, а Сунлинь, стоя рядом, улыбался.

Далее мы немного отметили встречу в саду, который украсился кустами цветущих роз и флоксов, высаженных китайцем.

Когда же, убрав посуду, он оставил нас наедине, я сообщил Кайману о предстоящем вояже.

— Это уже стратегический уровень, — констатировал вождь. — Как думаешь? Прокатит?

— Бог не выдаст, свинья не съест, — заявил я. — Попробуем.

Утром, в том же составе, что и накануне, мы выехали в аэропорт, находившийся в часе езды от Лхасы.

Инструктор всю дорогу молчал, сидя с отсутствующим видом. Я тоже.

Как пройдет встреча с китайским лидером, и что там говорить, не думал.

В прошлой жизни, по роду службы, мне приходилось встречаться с секретарями ЦК, многими отечественными политиками и даже одним маршалом. И никогда сценарий не повторялся. Так что забивать себе голову не стал. Любовался горным пейзажем.

Аэропорт располагался в долине на берегу реки, состоял из терминала и взлетной полосы, на которой взлетал очередной самолет. Как в замедленной съемке.

Миновав терминал, машины проследовали к КПП с полосатым шлагбаумом, охранявшемуся солдатами, а после проверки документов, к отдельно стоявшему борту. Судя по раскраске — военному.

По спущенному трапу мы с инструктором поднялись в пассажирский отсек, где расположились в двух креслах. Внизу звякнул убираемый трап, один из пилотов захлопнул люк, и за иллюминатором стали бесшумно проворачиваться винты. Набирая обороты.

Далее самолет вырулил на взлетную полосу, на минуту замер, а потом тронулся по ней. Все убыстряясь.

Под колесами загудел бетон, потом звук исчез, и возникло хорошо знакомое ощущение полета.

Набрав высоту, стальная птица взяла курс на север.

Спустя четыре часа мы приземлились в Пекине, и на уже ждавшем автомобиле в сопровождении двух мотоциклистов, проследовали в ведомственную гостиницу.

Там мне был выделен одноместный люкс, после чего лама Уваата отобедал со своим спутником в пустынном ресторане, где тот сообщил, что вечером мы отправляемся в государственную резиденцию Первого лица, именуемую "Дяоюйтай".

Известие было воспринято мною с пониманием.

На заходе солнца туда нас из гостиницы доставил вертолет, приземлившийся на громадной парковой территории.

Среди ухоженных деревьев, искусственных голубых озер с альпинариями и подстриженных лужаек, виднелись помпезные особняки, к одному из которых, окруженному реликтовыми гинко билоба*, нас довез автомобиль охраны.

В сопровождении офицера безопасности мы вошли в фойе, выполненное в стиле ренессанс, где нас встретил второй, в гражданском, сопроводивший по мраморной лестнице на второй этаж.

Здесь, попросив меня обождать в небольшом холле с дежурным за массивным столом, уставленным телефонами спец связи, мои спутники исчезли за высокой, темной полировки дверью.

Я присел на один из бархатных стульев, тянущихся вдоль стены под картиной неизвестного мне мастера, изображавшей Великую китайскую стену, и стал скромно ждать. Оглядывая помещение.

Однако созерцать его долго не пришлось, из двери появились инструктор со встретившим нас сотрудником, после чего первый уселся на кожаный диван, а второй сделал мне пригласительный знак, — входите.

За дверью оказался короткий тамбур, я толкнул вторую и оказался в просторном кабинете, с мягким ковром на полу, отделанном благородными породами дерева, высоким потолком с лепниной и приглушенным светом.

— Подойдите, — раздался негромкий голос.

У открытого окна, с бархатными шторами, в дальнем его конце, стоял невысокий пожилой человек, в сером френче и широких отутюженных штанах, держа в пальцах зажженную сигарету.

Китайскому лидеру тогда было под восемьдесят, но выглядел вождь довольно бодрым. Происходивший из семьи мелкого помещика, он с юных лет занимался революционной деятельностью, в связи с чем был вынужден эмигрировать во Францию, а потом Советский Союз, где получил блестящее образование.

Впоследствии, вместе с Красной армией, он участвовал в освобождении Китая, а потом занимал крупные государственные посты, став генсеком ЦК КПК и правой рукой великого Мао.

Далее, попав в опалу, был их лишен и сослан в провинцию, а после смерти Великого Кормчего, снова возглавил партию и государство, в котором проводил успешные реформы.

В прошлом аграрная и отсталая страна становилась индустриальной, показывала небывалые достижения в экономике и уверено продвигалась к светлому будущему, то — есть победе коммунизма.

Китаем я интересовался давно, когда еще служил моряком на подводном крейсере.

И как-то на политзанятиях, где после событий на Даманском*, бичевался неверный курс восточного соседа, имел неосторожность привести цитату из выступления Мао Цзедуна, прочитанного в "Известиях". Там диктатор заявлял, что в грядущем веке Поднебесная будет мировым лидером, определяющим всю геополитику. За что стал предметом обсуждения на комсомольском собрании, а политотдельцами едва не был помещен на гауптвахту.

Впоследствии все так и стало.

Проникшись тем, что вспомнил, я сделал несколько шагов вперед, сложил ладони перед грудью, изобразив поклон, и остановился.

— Прошу вас, — указал Дэн Сяопин рукой на кресло у золоченого, с лапами грифона, столика, на котором стояла пепельница из нефрита, а рядом голубела открытая пачка сигарет "Панда". Я сел. Диктатор устроился напротив.

Примерно с минуту он молчал, окутавшись дымом и пристально меня разглядывая.

— А вы совсем молодой человек, лама Уваата. И такие способности. Не кажется ли это вам странным? — спросил с легкой иронией.

— В этой жизни да, но были и предшествующие, — уважаемый Председатель. А странностей в нашем мире достаточно. Вы совершенно правы.

— Сначала вы выдали несколько пророчеств в Латинской Америке, затем в Бутане, а теперь у нас, Все они сбылись. Что это?

"Быстро сработала китайская разведка" подумал я. "Не все чекисты у них дубы", после чего изобразил на лице глубокомыслие.

— Это дар небес (возвел кверху глаза). — После релаксации.

— Вполне научное обоснование, допускаю, — стряхнул диктатор пепел с сигареты. — И кем вы были в прошлом?

— Шахтером, военным моряком, контрразведчиком и прокурором,— не стал я лукавить.

— Так вы знаете будущее? — откинулся он в кресле.

— Да. В некотором роде.

В кабинете возникла тишина, и стало слышно, как размеренно отсчитывает время маятник старинных напольных часов у входной двери.

— Когда я уйду? В иной мир, — последовал вопрос. — Вам это известно?

— 19 февраля 1997 года, — чуть помедлив, ответил я. Вопрос был довольно щепетильный.

— Значит, у меня еще есть время?

— И немало.

— Хочется верить.

А почему вы стали ламой и прибыли на наш континент? — загасил сигарету в пепельнице сухим пальцем собеседник. — Ведь есть и другие. Та же Америка или Европа.

— Не люблю американцев, — честно ответил я. — Как, впрочем, и европейцев. В новом веке они будут на задворках истории.

— Наши мысли совпадают, — благосклонно кивнул лидер китайских коммунистов. — Так значит мы союзники? (пристально взглянул мне в глаза).