Он посмотрит, сколько времени им всем понадобится, чтобы прийти в себя, а потом продумает план во всех деталях. Пока достаточно было знать, что никакой надобности в отчаянной спешке нет, а вот отчаянная надобность в отдыхе существует. Придется сделать вид, что он доверяет Пиру и чалисгонским жителям.
Он устроился поудобнее, желая, чтобы Кэролайн заметила, как он улыбается ей в темноте. Это было глупо: он и не осмелился бы улыбаться, если бы знал, что она может заметить. Их колени соприкасались; вряд ли она догадывается, чье это колено. Миссис Хэтч покачивалась в такт движению телеги и громко храпела, проталкивая воздух через полураскрытые губы.
Кэролайн он станет поклоняться. Он будет думать за нее и оберегать ее; ради нее он будет убивать, и никогда не расскажет ей об этом. Может, когда они наконец будут в безопасности, он и откроет ей кое-что из того, что ему пришлось совершить, и она будет им гордиться. Но ему ничего не добиться без колодца ее силы: он будет черпать оттуда, будет питать этой силой свой новый, свирепый разум. Теперь он знает, как надо действовать — убивать туземцев, чтобы спастись самим. Убивать, чтобы исполнились видения — видения алого пламени и горящей плоти. Если бы только Господь в неизреченной милости своей избавил его от других видений — видений ее тела, и не вводил его в искушение. Видит Бог, ему и так нелегко. А это искушение может свести его с ума. Та связь, что есть между ними — это связь святой и грешника, а не мужчины и женщины. Быть может, когда-нибудь он заслужит ее благословенную похвалу, но думать о том, другом — пытка. Он стал сосредоточенно представлять ее лицо, каким оно было, когда она несла Робина по дороге в крепость, и наконец заснул.
Гл. 20
Все двери в доме старосты стояли нараспашку, и Родни, не вставая с места, мог видеть заднюю коморку. Там прямо на полу сидел Робин и, быстро шевеля ручками и головкой, забавлялся с игрушечным деревянным тигром, вырезанным для него одним из деревенских жителей. Мальчик окреп, рана у него на голове затянулась, но он почти все время молчал, а когда рядом появлялся Родни, начинал хныкать. Если Родни брал его на руки, чтобы приласкать, он цепенел и не сводил с с отца охваченных ужасом глаз. При этом он охотно прижимался к плечу Кэролайн и устраивался на пухлых коленях Амелии Хэтч. Уголки губ у Родни опустились, и он отвернулся, чтобы еще раз оглядеть переднюю комнату.
На женской половине, на низеньком обрубке бревна у пустого очага устроилась миссис Хэтч. Она полностью оправилась от ушибов и ожогов, полученных во время спуска по шахте потайного колодца — когда это было? Прошло тринадцать дней. Это было тринадцатого мая. Каждый вечер, когда темнело, он делал зарубку на своей винтовке — винтовке Шамсингха. Сегодня было двадцать шестое мая. О первой неделе он почти ничего не помнил — он спал. Но убедился, что другого огнестрельного оружия в деревне нет, иначе не сомкнул бы глаз. Все жители до единого были подлыми трусами. Его винтовка внушала им страх, и они только поджидали удобного случая, чтобы выдать английских беженцев, но при этом не пострадать самим. Поэтому он ел, и набирался сил, и притворялся, что гораздо слабее, чем на самом деле. На самом деле он чувствовал себя отлично. Он был силен, безжалостен и снова полностью владел собой. Скоро он покажет этим свиньям, кто должен владеть ими. Он знал, откуда взялась сила, которая бурлила в его застоявшихся мускулах, позволяла Робину играть с игрушечным тигром, и одушевляла грубые шутки миссис Хэтч. Пока они трое спали, четвертая бодрствовала. Ее рука подносила к его рту подогретое молоко, эта же рука лежала у него на лбу, когда он просыпался по ночам, задыхаясь от ужаса, и ему светили бездонные глаза. Втроем они высосали ее досуха, и теперь на мертвенно бледном, со впалыми щеками лице жили только горящие огнем глаза. Он это знал и собирался помнить всю жизнь. Он воздвигнет ей трон из слоновой кости и будет поклоняться ей до конца дней. Он ее не подведет.
Пиру тоже был неутомим, но, само собой, у него были свои тайные резоны быть таким услужливым и любезным.
Передняя комната в доме старосты была квадратной, с низким потолком и глинобитным полом, обмазанным для гладкости слоем коровьего помета. Кроме обрубка, на котором восседала миссис Хэтч, и подставки с горшками и поблескивающими котелками, никакой мебели в комнате не было. Во всем доме не было никакой мебели, если не считать кое-как сколоченного большого шкафа в его собственной комнате, и нескольких полок в комнате, где жили женщины. Пол и стены были ничем не покрыты, дым очага закоптил часть потолка: никакой трубы тоже не было, и с балок над очагом свисали паучьи клочья сажи. Как всегда по вечерам, комната была переполнена — деревенские старейшины сходились в дом старосты посплетничать и покурить. К этому времени он перезнакомился со всеми, и теперь обвел комнату глазами, прикидывая и взвешивая.
В дальнем углу устроились женщины: Амелия Хэтч, Кэролайн и жена старосты, если не считать колечка в носу и знака касты на лбу — смуглая копия Амелии. Все трое были в белых сари. Платье Амелии Хэтч пришло в полную негодность за несколько дней до этого, и теперь ее черные башмаки на пуговках, торчавшие из-под восточного обреза сари, смотрелись на редкость нелепо.
Босые мужчины расположились на корточках полукругом вокруг дымной плошки с жиром, подвешенной за крюк. Родни прислонился к стене, положив заряженную и взведенную винтовку на колени. Рядом устроился староста, кряжистый моложавый мужчина с тяжелой челюстью и очень темной кожей. Как и на остальных деревенских жителях, на нем была только набедренная повязка, свободно обмотанная вокруг талии, пропущенная между ног и завязанная спереди узлом. Следом сидел Кармадасс, деревенский банния — торговец и ростовщик, толстый и лоснящийся, ничем не отличающийся от своего собрата, с которым Родни сталкивался и в Бховани, и в Кишанпуре, того самого, про которого Ситапара говорила, что он связан с мятежниками. Все торговцы сделаны из одного теста. Потом жрец — лысый, лопоухий, с белым знаком касты на лбу, и священным шнуром, перекинутым через плечо. Два высохших старичка, похожих как две капли воды, сгорбленных со слезящимися глазами — близнецы, которые по их виду могли бы быть старшими братьями Пиру. Сам Пиру, последний из собравшихся, сидел прямо напротив Родни. Из его набедренной повязки выглядывал кончик черного шелкового платка.
Комнату наполнял тихий гул разговора; между собой жители деревни изъяснялись на местном наречии, которое Родни понимал с трудом, но немного владели и хинди — могли слушать и отвечать. Из-за сильной жары дверь на двор была распахнута. Снаружи сопел, чавкал и стучал копытами принадлежавший старосте скот, так что казалось, что животные находятся прямо в комнате. Посредине полукруга стоял на полу дешевый кальян — глиняный горшок со вставленным в него стеблем бамбука, который каждый из присутствующих поварачивал к себе, когда наступала его очередь курить.
В горшке бурлила вода. Родни выдохнул дым и напряг мышцы живота. Да, ему гораздо лучше. Настала пора уходить.
Он сделал еще одну затяжку, втягивая дым из сложенных вместе ладоней, чтобы не осквернять стебель прикосновением своих губ. Он лениво задал какой-то вопрос; тот близнец, что был поразговорчивее, охотно ответил. Толстый банния любезно произнес на ломаном английском:
— Вы говорить хинди очень хорошо, сахиб-бахадур.
Он холодно ответил на хинди:
— Так же хорошо, как ты — по-английски, бабу-джи.
Может, этот тип просто хотел поддержать разговор и похвастаться своим английским. Может, в этой глуши никто даже не подозревал, что первым обратиться к англичанину на его родном языке, до того, как тот заговорит на нем сам — настоящее оскорбление, потому что подразумевает, что этот англичанин только что прибыл в Индию, или поленился выучить хинди. Не важно; толстому слизняку не помешает урок хороших манер, и начать можно прямо сейчас. Уж слишком он сообразителен на вид, разумеется, на свой вероломный лад. Вполне вероятно, что именно он отправил за ним того юнца, когда Родни пошел охотиться на оленей. Еда была такой однообразной — чапатти и чечевичная похлебка с карри — что Родни взял винтовку и попытался раздобыть дичи. И кто-то велел чертову юнцу пойти с ним. Может, это был староста, сидящий с таким невинным видом, а может, Пиру — обманщик Пиру, душитель Пиру. Впрочем, это было неважно, потому что юнец был мертв, заколот штыком и спрятан под грудой листьев в заброшенной берлоге вверх по склону. Его никогда не найдут, и никогда не узнают, что с ним случилось. Он валялся в ногах и умолял о милосердии, и говорил, что просто хотел показать оленьи тропы — но у него был топорик и омерзительный взгляд предателя.
Родни потер руки, трясясь от беззвучного смеха. С каким каменным лицом он объяснял старосте, что юнец бросил его и отправился в деревню, и что он понятия не имеет, что с ним стряслось и какой дорогой он пошел. "Может, на него напал тигр", — коварно добавил он сочувствующим тоном.
Банния покраснел и пробормотал извинение. Староста мягко сказал:
— Сахиб, в Чалисгоне вы в безопасности, в полной безопасности, пока сами не решите нас покинуть.
Родни не ответил. Это была любимая присказка Кэролайн, и староста подражал ей, повторяя те же слова, хотя ему никто этого не позволял. Очень подозрительно! Но когда дойдет до расправы, сладкие речи ему не помогут. В пол-уха он прислушивался к тихой беседе женщин в противоположном углу, которую почти заглушала бурлившая в кальяне вода. Жена старосты как раз откинулась к стене, держась за бока и кудахтая от смеха. Он увидел, как она снова наклоняется вперед, чтобы с жаром задать очередной вопрос — об английской одежде, слугах, пище, благовониях, хозяйственных расходах, женской гигиене, акушерстве и воспитании детей. Допрос длился уже двенадцать дней, и конца ему не предвиделось. Любой ответ вызывал у нее приступ смеха: вероятно, она не верила и половине сказанного, и смеялась над сказочным воображением белых женщин. Она понимала объяснения миссис Хэтч лучше, чем то, что говорила Кэролайн, хотя миссис Хэтч не могла связать на хинди двух слов. Английский мир Кэролайн располагался на другой планете, тогда как мир миссис Хэтч отличался только в определенной степени. Помимо этого, жена старосты искренне благововела перед Кэролайн и обращалась с ней как с навестившей их дом магарани или воплотившейся в человеческий облик богиней.
В данный момент они были в безопасности. Потом надо будет найти возможность поговорить с Кэролайн наедине, чтобы велеть ей готовиться, потому что завтра или послезавтра в ночь они уходят. Она все время выглядела чем-то ужасно обеспокоенной, и никогда не выпускала его из виду, пока он не оказывался в своей комнате, а она в своей.
Пожалуй, стоит разговорить этих людей — может, удастся выведать у них какие-нибудь новости. Он небрежно заметил:
— Скажи, староста — неужели никто никогда не бывает в Чалисгоне? Ни путешественники, ни сборщики податей, ни слуги рани?
— Случается. Но мы всегда узнаем об этом не меньше, чем за день, потому что сюда через джунгли ведет только одна дорога. А сборщик только что отбыл. Сказал, что приехал за новой податью и ограбил нас подчистую. Больше из нас ничего не выкачать, так что до холодного сезона вряд ли кто появится.
— Даже если мы все умрем, — добавил банния, — рани и девану будет все равно. Разве что не станет урожая, который они могли бы отбирать.
— Только им мало что остается после тебя, — пробормотал себе под нос один из близнецов, а его брат хихикнул.
Банния всплеснул руками и стал многословно возражать:
— Мне тоже надо на что-то жить и кормить семью, так? Я беру честную лихву, разве нет? И я сильно рискую, отдалживая деньги старым пьяницам, вроде тех, кого я не буду называть...
Староста со смехом остановил его:
— Ладно, ладно, бабу-джи. Он пошутил. Кто бы мог устроить свадьбу как полагается, если бы не ты?
Банния, ворча, замолчал, а жрец медленно сказал:
— До меня дошел слух, что войско рани и сипаи из Бховани сошлись в Кишанпуре. Через неделю или две они собираются выступить на Гондвару.
Над ухом звенел москит. Он прихлопнул его и сделал вид, что рассматривает пятно, чтобы выиграть время и унять дрожь в голосе. С тщательно разыгранной небрежностью он спросил:
— А что, они пойдут через деревню?
— Такие ходят слухи. Это самая короткая дорога — она идет через Деканский хребет на ту сторону, на Гондвару. Но не бойтесь, сахиб — мы сумеем вас спрятать.
Родни сидел молча. Нельзя показывать, как он обеспокоен — с этих мерзавцев станется набраться храбрости и навалиться на него всем скопом. Его удивило, что жрец вообще упомянул о слухе, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что это самый безопасный путь для того, кто притворяется другом. Если бы Родни случайно услышал что-то в деревне, все усилия притворщика пошли бы насмарку.
Он решил очень осторожно и хитроумно выведать побольше. До сих пор он почти не упоминал о мятеже, и жители деревни тоже старательно избегали этой темы. Теперь он знал, на что они рассчитывают, и чувствовал в себе достаточно сил, чтобы рискнуть. Ему необходимо кое-что выяснить, чтобы потом доложить генералу. Он заметил, что женщины прекратили беседу и стали прислушиваться.
— Скажите, друзья мои, что вы слышали о мятеже? Что вы об этом думаете? Скажите мне честно, как истинные жители Индии.
Отлично; в голосе — теплота и озабоченность; и они будут польщены тем, что он назвал их друзьями. Перед уходом он обязательно убьет старосту и баннию; а, может быть, и жреца.
Староста медленно ответил:
— Мы слышали, что сипаи предали соль, которую ели, и убили множество англичан, обесчестив себя убийством детей и женщин. Они наверняка прокляты. Мы видели, как передавали чапатти и куски мяса, и много ночей в этой самой комнате говорили об этом. Тогда мы не знали, кому предназначено проклятие. Теперь знаем — сипаям. Страшно подумать, какие мучения их ожидают. Но, может, в этой жизни они и победят, потому что их сотни тысяч, а англичан совсем мало.
Родни гневно возразил:
— Сотни тысяч английских солдат плывут сюда из-за моря. За каждую каплю крови мы прольем ведро, за каждую сгоревшую щепку — сожжем дерево.
Но по их лицам он видел, что они верят только той власти, силу которой можно увидеть здесь и сейчас. Что они могут знать о море? Он осекся и уже спокойнее продолжал:
— А вы хотите, чтобы сипаи победили? Вы тоже считаете, что англичане не имеют права распоряжаться в Индии?
Он использовал слово "Индостан", потому что никакого другого в обиходе не было, и потому, что среди образованных людей было принято употреблять его в этом смысле. И сразу понял по их озадаченным взглядам, что здесь слово "Индостан" имеет только свое прямое, узкое значение — земли в верхнем течении Ганга.
Он подумал, что банния понял, о чем он спросил, но староста ответил удивленным голосом:
