— Я расскажу тебе после. Пока просто поверь — этого делать нельзя, и не из-за нашей вражды.
— Но я не могу оставить его этим подонкам! Не Роду Арайя же!
— В любом случае прошло несколько часов. Его уже поздно спасать, даже если он жив. А ради того, чтобы просто добить... слишком дорого это встанет нашему Роду.
— Почему? — не спросил — потребовал тот.
— Как смогу — расскажу.
— А дед знает?
— Нет. Не советую его этим беспокоить.
— Но... — Кайе прикусил губу. Однако остановился на пороге, сминая в пальцах ткань полога.
— Не думай про все это. Твоей вины тут нет.
— Ты говорил так когда-то, — откликнулся шепотом.
Къятта помедлил, произнес неохотно:
— Тогда я должен был так сказать. Сейчас я говорю правду.
Кайе хмуро кивнул и скрылся во второй своей комнате, по дороге взмахнув рукой: не мешайте никто, и близко не появляйтесь.
**
От песчаного круга Айтли уехал верхом на грис, снова в замкнутом браслете. Любопытных из простонародья разгоняли, все было как-то буднично, а сам он слишком устал. Теперь удивлялся, что продержался так долго.
Потом его привели в очередной дом, такой же большой и богатый, как у Шиталь, успев вовремя — с неба вновь хлынули потоки воды.
Ничего страшного не произошло с ним, просто сидел на скамье у выложенной мозаикой стены и ждал, ничего не испытывая, и не чувствуя отдыха. Потом быстрыми легкими шагами вошел Ийа. Его волосы и одежда были мокрыми, и Айтли вспомнил, что он отстал в пути, о чем-то говорил, кажется, с родней. Значит, он от дождя не успел укрыться, или не стал.
— Я наблюдал за тобой в Круге, — сказал Ийа, остановившись напротив. — Ты бы мог и еще продержаться, они не поняли до конца, с чем имеют дело. Но если бы вдруг кто-то сообразил, что ты не просто едва оперившийся птенчик, могло бы кончиться плохо. Твоя защита выглядела эффектно — мне жаль, что пришлось вмешаться. Не подумай, что я как-то хочу принизить тебя. Но изучить, как ты поступил с охраной, я успел... а ты уже начал думать, что мы все одинаковы.
— И что теперь? — спросил Айтли.
На четком, словно из бронзы отлитом лице отобразилось понимание, почти сочувствие.
— Твоя жизнь мне не нужна. Но меня интересует Север, и ты, кажется, в состоянии кое-чем поделиться.
— Я не собираюсь выдавать наши тайны.
— Этого и не прошу. Но, думаю, у нас будет, о чем поговорить. Хоть что-то всяко лучше, чем ничего. Тебя здесь никто не тронет. Потом, когда придет время, я сумею отправить тебя домой.
— Ты этого не сделаешь, — равнодушно произнес Айтли. — Я знаю, что решил Юг. Тарра сказал.
— Тарра, да и Ахатта мне не закон, и решение о твоей судьбе я приму сам. Как разберусь с остальными, уже мое дело.
— Лица твоей родни я видел тоже. Не держи меня совсем за дурачка.
— И что же тебя убедит? — спросил Ийа с живым интересом. Айтли впервые засомневался.
— Сними браслет, — сказал неуверенно.
— Нет. Говорить мы можем и при закрытом. А я не собираюсь постоянно ломать голову, ты мне все еще доверяешь или снова решил бежать.
— Я тебе не доверяю...
Ощутив его колебания, Ийа поманил его за собой. Вскоре они оказались в небольшой комнате: Айтли с удивлением увидел множество книг — и новых, и старых свитков, заботливо уложенных так, чтобы легко достать и не повредить. Комната была живой, не запыленной, и книги лежали хоть ровно, но не слишком — их читали, а не просто расположили красиво.
Ийа подошел к одной из полок:
— Здесь то, что ты сам мог видеть в детстве — я получил эти записи из Тейит в обмен на древнюю статуэтку. Возможно, тебя многое заинтересует из всего этого, — он кивком обозначил все книги в целом.
Затем протянул руку ладонью вверх:
— Ты сам решишь, что готов мне рассказать. Можешь спрашивать; если я смогу ответить — отвечу. Когда ты решишь, что больше мы ничего дать друг другу не в силах, отправишься на север. Живым и здоровым. Договорились?
Айтли помедлил, кивнул и коснулся протянутой ладони кончиками пальцев.
**
Лес недалеко от реки Иска. Семь весен назад
Дожди зарядили на много-много дней. В хижины не затекала вода — Тахи распорядился построить их на каменном фундаменте развалин. Мужчины работали, не покладая рук, создали лагерь уверенно, подняли его на руках, словно отец ребенка: без материнской нежности, но со спокойной силой.
Дождь — с неба стекали реки, не капли. Все запахи забивал запах воды. Но связанные пучки травы, покрытые широкими перистыми листьями, составили прочную крышу в хижинах. Три хижины распорядился ставить Тахи — одну отвел для себя с женой и сыном, другие — Утэнне и молодой северной паре. Места вдоволь, зачем тесниться.
— За дождями — Время Нового Цветения, — задумчиво говорила Соль, время от времени чихая и вытирая слезящиеся глаза — дым от очага ползал по хижине, в ливни лишенный возможности уходить вверх. Но Соль беспокоилась не из-за дыма — после дождей родится дитя у Киуте.
А ей самой до сих пор по ночам снился город, словно соты горных пчел, аккуратные дома с плоскими крышами, друг подле друга, множество уровней и переходов, а меж ними — широкие площади. Из того города так близко было до неба, где летают орлы. И не деревья неохватные внизу, а равнины, поросшие высокой травой, а порою и тростником со стеблями толщиной в два пальца Соль — и сочной мякотью сердцевины, из которых в Тейит готовят хмельной напиток... Мать, Лиа, варила его для соседей на праздник, сладко— терпкий запах окутывал весь их домик... а здесь они праздников не отмечают.
Река невдалеке бурлила, переполняясь небесной водой, и всерьез грозила выйти из берегов. Но это не пугало — поляна с хижинами располагалась заметно выше.
Черный ибис порой подлетал к поляне, сидел на ветке, несмотря на дождь, и смотрел. Нихалли и есть, говорил Тахи, лениво наклонялся и бросал камень или кусок толстой палки в птицу. Та с шумом разворачивала крылья и улетала.
Больше ничто их не беспокоило, разве что — дичи было мало. Хорошо, неподалеку обосновалась толстая йука с выводком. Мясо детенышей, нежное— нежное, прямо таяло во рту. Рыба зато хорошо ловилась, ее вялили или коптили в дыму костра и складывали в надежное хранилище из камней, завернутую в листья пахучего папоротника — от муравьев.
А потом вновь солнце проглянуло, и словно пар пошел от поляны, так быстро сохла трава.
Кусты расступились, пропуская ребенка.
— На! — протянув матери горсть крупных орехов, невесть в каком дупле уцелевших.
— А это Киуте, да? Я потом отдам?
— Да! Ты же весь в соке, Тевари! — она целовала малыша и смеялась, проводила ему по носу стеблем вьюнка.
Тахи окликнул ее, улыбнулся при виде растрепанного сына. Черные длинные волосы мужчины были стянуты в хвост, жилетка из шкуры делала человека похожим на принявшего человечий облик поджарого хищника. Нес детеныша дикой свиньи; сбросил на траву, принялся ловко снимать шкуру большим ножом с волной изогнутым лезвием. Повел рукой над хворостом, сложенным для костра, встряхнул кистью раз и другой, подержал ее неподвижно — и ветки занялись, а скоро появилось настоящее пламя, округлое, синеватое поначалу. Стало устраиваться поудобнее, разрастаясь и потягиваясь.
— Мы как дикари живем, правда, Тахи? — вновь рассмеялась молодая женщина, отпуская сына к очередным развлечениям. Тот мигом юркнул в кусты, и, судя по треску, с упоением кого-то ловил.
Тахи с усмешкой оглянулся. Радужка его глаз отливала золотом в свете костра, придавала взгляду диковатую насмешливость. Глаза уроженца Асталы, и не простого земледельца или ремесленника. Точка на мочке уха — давно заросли дырочки для серег, не для леса подобные украшения.
— Будем вождями лесного племени...
— Нет уж, я дичать не намерена! — прозвенел голос Киуте, и сама она показалась из хижины-шалаша — маленькая, одни глаза на треугольном лице. Присела рядом с подругой, положила ладонь на живот. Огляделась, чуткой настороженностью еще больше напоминая лесного зверька. Кажется, вот-вот и уши ее вздрогнут, повернутся в сторону опасности. Но сама она улыбалась.
— Тихо так...
— Ничего, появится маленький, станет громко!
— Страшно. Он будет кричать... а звери услышат.
— Не бойся. Тевари же вырос... А мне спокойно, — произнесла Соль, в свой черед оглядываясь по сторонам. — С ними... с тобой.
Следя за ребенком, босым, с перепутанными длинными волосами, одетым в немудреные короткие штаны из оленьей кожи, Соль вздохнула, сказала своему избраннику:
— Видела бы его моя мать. Это же маленький дикаренок. Даже на прежнем нашем месте он предпочитал лес, не селение. Мать всегда старалась, чтобы я знала много, а я сыну только сказки рассказываю.
— Ну, расскажи правду, — откликнулся Тахи.
— Думаешь, стоит? — Соль прильнула к нему, уткнулась носом в сильную руку. Уютно... если закрыть глаза и не видеть нависающих над поляной деревьев, совсем хорошо. — Если бы я родилась в глуши, в крохотной деревушке, а потом и вовсе стала жить в чаще, я, наверное, была бы счастлива — вот как он. Но он такой любопытный, ведь сразу захочет узнать, что там, за лесом... что такое каменный город...
— Но ведь мы сходим туда! — неожиданно выпалил мальчик. Оказывается, он все слышал, чуткий и любопытный. — Когда-нибудь сходим? Но обязательно после вернемся.
Подбежал и уселся рядом, на покрытой сизым мхом кочке, внимательно глядел на отца. Длинные рыжие волосы ребенка — но ведь красиво, мало ли что полукровка! — вились крупными кольцами, как у Соль в детстве, чуть вздернутый нос тоже как у нее; серо-голубые глаза напоминали цветы льна — наивные, круглые. Да, лишь оттенок глаз ему достался от Тахи, хоть и не вполовину не такой яркий, и без фиолетово-золотых искр, как у мужа.
Огромная фигура покачивалась на краю поляны, словно и впрямь медведь переминался с лапы на лапу. Не было нужды в карауле, но Утэнна исправно нес возложенную самим на себя службу. Охранял пятерых, из которых двое вряд ли нуждались в его защите. А скоро будет охранять шестерых... Тахи, заканчивая разделывать поросенка, покосился на заметно пополневшую талию Киуте. Хоть бы роды удачно прошли, целителей тут нет. Разве что Соль, перенявшая от матери навыки некоторые и знание трав.
Повезло им с этими развалинами, но все-таки возвести настоящее добротное жилье он не может. Рад бы дарить своей избраннице золото — серьги со множеством мелких подвесок, украшенные камнями, которые так любят северяне, обручи и ожерелья... Нет, на Севере золото это не просто украшение. Ну, пусть будет серебро... Усмехнулся — и серебра не будет. Вот она, Соль, в рубашке-безрукавке из оленьей кожи. Красивая...
Из-за спины огромного Утэнны показался Къяли, по сравнению с южанином выглядящий подростком. Как всегда молча бросил возле костра охапку веток черноголовки, отгонять мошкару.
— Я видел следы энихи, — проговорил Къяли, подходя к Тахи. — Большой; на кусте шерсть осталась — бурая.
— Хорошо.
— Скажи мальчишке, пусть далеко от лагеря не отходит. Не могу я с ним строго! А то у него кузнечики в голове, согласится и тут же забудет.
Горький дым черноголовки окутал поляну. Не слишком приятный запах, зато не досаждает мошкара. А траву хола, из которой южане настой-защиту готовят, искать пытались, только не растет она здесь.
Къяли вытер начавшие слезиться глаза, поднял их, провожая взглядом серого гуся, тяжело махавшего крыльями. На север летит. Къяли следил за гусем, а Тахи — за молодым товарищем.
— Скучаешь. — Не спросил, подтвердил невысказанное.
— Пустое! — Къяли наклонился, принялся подбирать лежащие возле костра веточки.
— И Киуте скучает.
Къяли долго ничего не говорил, но, когда Тахи собрался отойти за водой, не выдержал:
— Нас ведь не будут искать вечно. И других селений много. А дети не смогут расти в лесу...
— Искать в Астале умеют. Но ты прав, мир велик. И всегда остаются земли Тейит; наверное, скоро во мне уже не так будет виден южанин. Но сейчас идти никуда нельзя, Киуте здесь безопасней.
Къяли молча кивнут, скрылся в хижине. Больше не заводил подобного разговора.
Не знал, что так здесь и приживутся — и пять весен пролетят быстро.
А ночи стояли звездные. Дожди начнутся — неба не разглядишь за тучами. А пока — огромное, остро блестящее. Может, кто забавлялся, иглы в небо кидал — и пробил черный полог во многих местах? Но почему тогда срываются росчерки звездные? Может, и вправду слетают в горы. Солнце в горах играет, словно дитя, а уж звезды и подавно — плещутся в озере Тиу.
В эту ночь Тевари под боком ворочался, никак не мог уснуть. Словно на шишки лег или на ежа, хотя постель его на деле была — из сухой травы, покрытая одеялом из беличьих шкурок, и мошкара в хижину не проникала.
— Ты что? Сколько можно? — шепотом спросила Соль, сердясь немного, и беспокоясь — не заболел бы.
— Мне страшно. Там большой зверь ходит!
— Зверь? — Тахи мгновенно сел, прислушался. Потом откинул полог, пытаясь почувствовать, уловить запах — глазам не доверял, мало ли что скажут тени.
— Он голодный, — сообщил мальчик шепотом, и сам облизываясь невольно. Смешно это выглядело, только старшим не до того было. Тевари — дитя леса. Раз сказал, значит, что-то и впрямь есть.
Зверь, подумала Соль. Не в первый раз такие гости наведывались, но сейчас стало очень тревожно. Прижала сына к себе, наклонила голову, словно пытаясь спрятать его под рассыпавшимися волосами.
— Спи... Он не нападет на лагерь. "Кольцо" Къяли удержит его, испугает, — сказал проснувшийся Тахи.
— Оно такое слабое...
— И Утэнна глаз не сомкнет, сторожит. Завтра пойдем, посмотрим следы — что за зверь, — севший было Тахи откинулся назад, на мягкое ложе.
— Тахи... — шепнула Соль.
— Мм?
— Спи.
Утро влажное туманом укрывалось, словно нарочно, чтобы не дать людям разглядеть следы среди густой травы, или иные отметины. Но Къяли заметил несколько шерстинок, которые жадно сцапал репей: бурая шерсть энихи. Совсем рядом от лагеря, ближе, чем вчера Къяли шерсть обнаружил. Тахи отобрал у репья добычу, повертел шерстинки в пальцах, задумался. Энихи — опасный зверь. Большой, бесшумный и ловкий. И очень сильный. Одно хорошо — коварства в нем меньше, чем в медведе, к примеру. Слишком на свою силу надеется.
Къяли взял короткое копье — с ним управлялся лучше всего. Со смущенной улыбкой взглянул на Тахи — все еще чувствовал себя мальчишкой, хотя давно уже стал умелым охотником. Утэнну оставили охранять женщин — он силен был, неутомим, да и чуток изрядно, потому и хорош на страже. А на охоте он разве что глыбообразным телом зверя напугает, больше толку не выйдет. Так и не научился жизни в лесу. Немолод уже, что поделать.
Тахи и Къяли кружили вдоль границ лагеря, постепенно расширяя круги. То тут, то там находили следы пребывания зверя-то отпечаток лапы, то шерсть, то остаток кроличьего пуха — сожрал в момент, кролик ему на один зуб.
— Он с нами играет, — одними губами проговорил Къяли. Напарник только брови свел, и качнул головой: нечего голову забивать. Умный зверь, вот и все.
