Очнувшись, я обнаружила себя всё на том же диване, рядом со мной сидели Женя и врач. Женя выглядел бледным и испуганным, доктор, напротив, абсолютно спокойным. Он объяснял моему жениху, что во время беременности обмороки — нормальное явление и подобное может повториться ещё не один раз.
Прикрыв глаза, я не подала виду, что пришла в себя, не желая разговаривать с Женей. Мне было плохо, но не физически — к этим ощущениям я давно уже адаптировалась, — а морально. Душа ныла, как запущенный зуб, который внезапно дал о себе знать острой болью, заставляющей думать только о ней и о том, как от неё избавиться. Лечить или рвать, третьего не дано... Но как лечить то, что не поддаётся лечению? Человека не исправишь — и нужно либо принимать его таким, какой он есть, и мириться с его недостатками, либо задать себе вопрос: а смогу ли я когда-нибудь научиться мириться с тем, что считаю для себя неприемлемым? Я искренне считала, что Женя предал меня и наши отношения, струсил перед лицом проблемы, пытаясь решить её исключительно за мой счёт. Мне было не понятно, как продолжать любить человека, которому нельзя доверять и который на поверку оказался слабаком...
Утром, дождавшись, пока Женя уйдёт на занятия, я быстро собрала вещи и перебралась к подруге в общежитие, не оставив ни записки, ни прощального письма. Несколько дней я не появлялась в университете, не отвечала на его звонки. Теперь сожалею о том, что не поговорила с ним... Кто знает, может, что-то удалось бы исправить? Во время его монолога я не проронила ни слова, не постаралась переубедить... Возможно, всему виной мои собственные обманутые ожидания? Да, я не ожидала от него такой реакции на известие о беременности, но, если оценить ситуацию беспристрастно, какой ещё реакции следовало ожидать от любого нормального человека? Разобраться в своих ощущениях, мыслях и эмоциях, заставить себя думать здраво, абстрагировавшись от всего лишнего, мне, увы, не удалось. Будь я немного зрелее, мудрее и не столь категорична, вероятно, всё равно ушла бы от него, но не совершила бы непоправимой ошибки, которая обернулась для меня трагедией, обесценившей смысл существования на этом свете... навсегда и безвозвратно обесценившей... Но тогда я решила, что Женя недостоин иметь ребёнка, по крайней мере от меня, и через несколько дней сделала аборт.
Помню, как перед подачей наркоза пожилая женщина-врач в последний раз спросила, словно гвоздями прибивая меня к креслу тяжёлым, укоризненным взглядом: "Вы точно решили? Делаем?"; помню, как язык одеревенел и прилип к нёбу, как будто протестуя и не желая подтвердить мои намерения; как каждая клетка моего тела напряглась и сжалась в немом крике страха и отчаяния, ретранслированного подсознанием: "НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!!!"... Мне показалось, что крохотное существо, развивавшееся внутри меня, поняло, что его хотят убить, и из последних сил отчаянно взывало к справедливости... а может, это интуиция пыталась меня остановить? Раздираемая противоречивыми мыслями, испуганная, несчастная и подавленная, я с трудом выдавила из себя: "Делаем... Пожалуйста, осторожно... это первая беременность... у меня ещё нет детей..." И теперь уже больше не будет... никогда...
Операция дала осложнения, последовала ещё одна операция, затем длительное лечение, и в заключение прозвучал окончательный приговор медиков: никогда и никакими доступными на сегодняшний день методами и способами я не смогу иметь собственных детей... После операции я долгое время находилась на больничном, который плавно перетёк в академический отпуск, а из отпуска я вышла уже студенткой другого вуза.
Никто из моих друзей так и не узнал о том, что произошло, все знали лишь, что по какой-то причине мы с Женей расстались. А с Женей мы так больше и не увиделись: после расставания я поспешила забыть о его существовании и предприняла все мыслимые и немыслимые усилия для того, чтобы наши пути никогда не пересеклись. Лишь однажды я ответила на его телефонный звонок и, не утруждаясь ответом на приветствие, спокойным, ровным голосом отрезала в трубку: "Женя, ребёнка больше нет. Между мной и тобой тоже ничего больше нет и не будет. Не ищи со мной встречи и не звони. Прощай".
После всего происшедшего, замкнувшись в себе, я стала избегать близкого общения с мужчинами, перестала посещать вечеринки и иные увеселительные мероприятия, с головой окунувшись сначала в учёбу, потом в работу, потом в работу и новую учёбу. Годы летели. С течением времени я практически справилась со своими внутренними проблемами и стала прежней... или почти прежней, потому что трагедия заставила меня пересмотреть взгляды и убеждения на многие вещи.
Значимых минусов моего перерождения было всего два, но зато какие. Во-первых, я задрала до немыслимых высот планку, которой должен соответствовать мужчина, за которого я выйду замуж, а вызвано это ужесточение требований было отчасти вторым значимым минусом, а точнее, комплексом — комплексом неполноценности бесплодной женщины. С момента трагедии прошло несколько лет, почти все подруги вышли замуж и... родили детей. По словам знакомых, даже Женя давно был женат и имел полугодовалого сына. Только у меня уже никогда не будет своего ребёнка, и я не познаю счастья материнства...
Постепенно я перестала общаться с подругами, не в силах выслушивать бесконечные рассказы об успехах их чудо-малышей, ощущая себя на их фоне ущербной. Лишь с друзьями-мужчинами я по-прежнему чувствовала себя комфортно, поэтому и поддерживала отношения только с ними...
Я закончила рассказ и замолчала, уставившись на угли догоравшего костра. Невероятно, но впервые за столько лет мне не только удалось говорить об этом, но удалось говорить об этом спокойно. Раньше одни только мысли о случившемся — если дать им волю — провоцировали истерику и заканчивались жесточайшей депрессией, граничащей с желанием покончить жизнь самоубийством. Не могу сказать, что я почувствовала себя счастливой, излив ребятам душу, но мне стало значительно легче дышать. Давно нужно было выговориться... ещё несколько лет назад.
Погружённая в рассказ, я и не заметила, как ребята перебрались поближе ко мне и теперь сидели по бокам, нежно обнимая меня за плечи.
— Молодец, что выговорилась, — ласково сказал Матвей, заботливо поправляя куртку на моём плече. — Теперь тебе будет легче. И вообще... на свете тысячи... нет, миллионы женщин, которые не могут или не хотят иметь дет... — мужчина осёкся, в очередной раз получив кулаком в бок от друга.
— Да мне плевать на остальных! — с вызовом воскликнула я, чувствуя, как снова начинаю ощущать себя несчастной. — Тем более на тех... на тех... неженщин, у которых нет никаких противопоказаний для родов, и при этом они не рожают... Без ребёнка женщина не может называться женщиной, понимаешь ты это или нет?! Это её долг, обязанность перед природой — стать матерью! — всё сильнее горячилась я.
Иван стиснул зубы и метнул в друга убийственный взгляд. Не было бы между ними меня — точно пришиб бы бутылкой.
— Ш-ш-ш-ш-ш... успокойся, ш-ш-ш-ш-ш... — словно расстроенного ребёнка, принялся утихомиривать меня Иван, ещё крепче обняв рукой и легонько раскачивая из стороны в сторону, точно убаюкивая. — Ты совершила ошибку... да даже ошибкой это сложно назвать, — Иван старательно подбирал слова, — ты сделала то, что по той или иной причине делают миллионы женщин, но по воле судьбы оказалась в числе тех, кому... мягко говоря, не повезло. Это прозвучит странно, но в том, что ты не сможешь родить, нет твоей вины, ведь ты хочешь, но не можешь. А это не всё равно.
Я слушала его и чувствовала, как слёзы, готовые к наступлению, медленно заполняют глаза. Славный, славный мой Ванечка! Спасибо тебе за всё! Именно эти слова я без устали внушала себе в бесчисленных безуспешных попытках оправдаться перед самой собой и именно эти слова жаждала услышать из уст постороннего человека, который не только говорит, но и думает так же... В порыве благодарности я крепко прижалась к его груди и, уткнув лицо в футболку, горько разрыдалась.
— У... у... меня... ккк-комплекс неполноце-е-енности развился, от ко... ко... которого я ни-и-икак не могу изба-а-а-а-а-авиться, — прорыдала я. — Я ни-и-и-и-когда не с... с... с-могу стать ма-а-а-а-а-атерью... Ккк-кому я ттт-така-а-а-ая ннн-нужна-а-а-а-а-а...
С трудом разобрав сквозь рёв смысл сказанного, Иван резко оторвал меня от себя и требовательно рявкнул:
— А ну, посмотри мне в глаза, слышишь? Посмотри! — И, дождавшись, пока я, мгновенно забыв про рыданья, удивлённо подняла на него глаза, жёстко отчеканил: — Ты что несёшь, а? Ты, умная женщина! Почему ты не можешь стать матерью, что мешает? Кто сказал, что матерью может считаться лишь та, которая родила?! Покажи мне его — и я набью ему морду!
Мужчина буквально рассвирепел, мне ещё не доводилось видеть его таким.
— ...или ты считаешь, что матерью можно назвать эту... эту... это чудовище, по вине которого сегодня едва не погибла Машенька?! — горячился Иван. — Она, что ли, мать?! Я не хочу умалять заслуги рожавшей женщины. Наверное, рожать сложно, но роды длятся несколько часов... ну, сутки, а впереди у новорождённого лет двадцать бессознательной и полусознательной жизни, и именно в этот период больше всего нужна мать — та, которая вынянчит, вырастит, сбережёт и введёт во взрослую жизнь, а потом ещё и с внуками нянчиться будет!
В нервном возбуждении Иван вскочил со своего места и начал стремительно расхаживать передо мной с Матвеем. Мы следили за ним глазами провинившихся школьников, отчитываемых свирепым директором, который до сих пор умело маскировался под душку.
— Не может стать матерью, а? Нет, вы только посмотрите на неё! — продолжал бушевать, обращаясь сам к себе, Иван. Внезапно он резко остановился и повернулся лицом ко мне: — Ты сегодня спасла ребёнку жизнь, то есть подарила ему вторую жизнь... считай, что родила, понимаешь? Так кто больше мать для Машеньки — ты или безответственное биологическое чудовище, чуть не лишившее жизни собственное чадо?
— Иван прав... стопудово... — вдруг сказал Матвей и посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом.
Я совсем растерялась: как можно возражать, если готова подписаться под каждым сказанным им словом?
Немного поостывший, Иван продолжал более ровным, но от того не менее убедительным голосом:
— На свете столько детей, в силу различных обстоятельств оставшихся сиротами, и всем им нужна мама — близкий, любящий и заботливый человек, без которого жизнь не в радость, и ничто и никто не мешает тебе стать для кого-то роднее, чем биологическая мама. Было бы желание... А то, что ты не сама родишь этого ребёнка, — да плевать на это! Не это главное!
— А как же мой будущий муж... что я скажу ему, когда он захочет ребёнка... нашего с ним ребёнка? — тихо спросила я, рассматривая шнурки на кроссовках.
Какое-то время Иван молчал, тщательно обдумывая ответ, и наконец со вздохом сказал:
— Не стану кривить душой... в этом, и только в этом я действительно вижу проблему. Не всякому мужчине придётся по сердцу идея об усыновлении, тем более если сам он дееспособен, и не каждый согласится на ребёнка от суррогатной матери. Это факт. Поэтому не мужу ты должна говорить о своей проблеме, а парню, за которого собираешься замуж, но захочет ли он стать после этого твоим мужем — неизвестно... Один не станет, а другой станет! — Иван с нажимом произнёс последнюю фразу. — И потом, есть ещё разведённые мужчины, у которых уже есть дети, есть вдовцы, нако... — Иван вдруг осёкся и затряс головой, словно отгонял от лица назойливого комара. — Бррр... что за ересь я несу... ещё не хватало, чтобы ты втемяшила себе в голову, что отныне твоя судьба — разведённые мужики и вдовцы. Короче. Да, у тебя есть проблема, да, она непростая, НО: при этом ничто не мешает тебе завести ребёнка и стать великолепной матерью, так что проблема решаема. Я всё сказал.
Иван замолчал и с вызовом посмотрел на меня, готовый снова и снова отстаивать свою точку зрения. А я и не собиралась спорить. Впервые за много лет мне было хорошо, спокойно и легко: груз с души не просто свалился, а с громким треском разбился на тысячи мелких кусочков, разлетелся по самым укромным уголкам вселенной и восстановлению не подлежал.
Обескровленная войной сама с собой, каждой клеточкой мозга и души я впитывала неожиданно наступивший мир и радовалась всему, что меня окружало: уголькам потухающего костра, кваканью лягушек, жужжанию комаров и, конечно же, — но не в последнюю очередь — ребятам, тому, что они существуют, тому, что судьба свела меня с ними...
Задавленный стрессом алкоголь, в непомерных количествах скопившийся в крови, высвободился из ослабевших пут сознания и, беря реванш за упущенное время, начал быстро и грязно им овладевать. Из последних сил поднявшись, пошатываясь из стороны в сторону, как одинокий цветочек на ветру, я улыбнулась ребятам, стараясь вложить в эту улыбку не глупость, а благодарность — уж не знаю, насколько мне это удалось, — и со словами: "Как же я вас люблю, мальчики!" — включила автопилот и... полетела пьяной мордой в костёр...
— И кто говорил, что не падает мор... э-э-э... личиком в салат? — пробурчал себе под нос Матвей, на лету подхватывая моё обмякшее тело и водружая его себе на руки.
— Так то салат, а про костёр она ничего не говорила, — захохотал Иван, начиная собираться.
— Вано, отопри, пожалуйста, домик и приготовь постель — я её отнесу. После угли затушим и приберём здесь.
Вскоре я почувствовала, как спина упёрлась в мягкий матрац, чьи-то руки нежно сняли с ног кроссовки и носки, а лёгкое одеяло опустилось на грудь и доползло до самого подбородка. Я находилась в полузабытье, не в состоянии отличить реальность от видений.
— Может, тазик у кровати поставить? — донёсся до меня откуда-то из потустороннего мира голос Матвея.
— Нет, — на миг выбравшись из полузабытья в реальность, буркнула я и... вырубилась, погрузившись в спокойный, безмятежный сон младенца.
— Ладно, приберём, если что, — сказал Иван, и дверь тихонько скрипнула, закрываясь за ребятами...
ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ. "И всё-таки она вертится!"
Я проснулась, как обычно, по звонку будильника. За окошком светало.
Солнышко пробудилось, но ещё не показалось из-за линии горизонта, не вышло на работу, по-видимому всё ещё нежась в тёплой небесной постели или попивая утренний кофе для подзарядки.
Сев на кровати, я потянулась, стряхивая остатки глубокого, спокойного сна. Моя нога ударилась обо что-то твёрдое и холодное, раздражённо задребезжавшее от столкновения. Тазик. Что он тут делает? И почему на мне джинсы... и футболка?
Собравшись с мыслями, я постаралась вспомнить всё, что произошло вчера. Постоянно находящаяся в боевой готовности память и на этот раз не подвела меня, охотно предоставив запротоколированные ею факты. Перед глазами одна за другой пронеслись красочные картинки перенасыщенного событиями вчерашнего дня и вечера: отдых на пляже, знакомство с интересным мужчиной со странным именем Телар, знакомство с Машенькой, спасение чуть было не утонувшей Машеньки, депрессия и откровения у костра. Хм... и всё же память дала небольшой сбой — воспоминания оборвались на моменте, когда, излив душу ребятам, я отключилась и полетела... полетела... лицом в тлеющие угли.
