Он потянулся правой рукой к мечу, но его рука замерла на половине пути. Нет, он не сможет. О духи, он не сможет! Сглотнув, он обернулся и обхватил пальцами левой руки небольшой треугольный нож для бумаг, взвешивая его в ладони. Пожалуй, подойдет.
— Что же не меч? — поинтересовался эльф, пристально наблюдавший за его действиями.
— Не заточен, — слукавил он и прошел к противоположной части кровати, хищно нависая над рыдающей голой девушкой.
Она попыталась убежать, перекатиться на другую сторону, но он крепко схватил ее за волосы и потянул на себя. И снова крик, и снова его сердце рвется на части.
Он попытался одним рывком стащить ее с покрывала, но она оказалась намного сильнее, чем он думал. Она вцепилась ногтями в его руку и сдирала с него кожу, кричала, пыталась отбиться ногами, но он — Безымянный, и он — один из лучших.
После недолгой борьбы ему все же удалось за волосы вытащить ее на середину комнаты. Сжав в руках нож, он поднял ее за волосы вверх и приложил лезвие к шее.
— НЕТ! Нет, пожалуйста, нет!..
Ее крик оборвался на верхней ноте. Из горла брызнул фонтан бурой крови, которая стала стремительно заливать каменные полы, застеленные богатыми коврами, и покрывать все вокруг, ловя в своей гладкой зеркальной поверхности его отражение. Он взглянул на себя и едва не закричал, выглядел он просто ужасно, но монстр есть монстр, теперь его уже ничем не изменишь.
— Мне кажется, или крови должно быть больше? — недоверчиво пробормотал эльф, разглядывая длинную рану, шедшую почти от уха до уха, и лицо захлебывающейся девушки, глаза которой уже начали закатываться.
— Нет, — ответил он и разжал пальцы.
Бездыханное тело девушки упало в лужу крови и, вздрогнув в последнем припадке предсмертной агонии, замерло, скрючившись в неестественной позе.
Он посмотрел на нее, перевел взгляд на довольно ухмыляющегося эльфа, и в его душе еще больше стал разгораться гнев. Он покрепче стиснул рукоять ножа и хотел уже вонзить его в его глотку, да так чтобы острие пронзило мозг, но хозяин, словно прочитав его мысли, тронул пальцем длинную серебристую цепочку, на которой висел маленький черный кинжал.
Подавив крик отчаяния, он вытер нож для бумаги об оголенное предплечье, оставляя на своей коже длинный изогнутый порез, и отложил его в сторону, стараясь сделать свое лицо абсолютно непроницаемым и не выражающим никаких эмоций.
Скатав ковер, он аккуратно завернул в него труп когда-то небезразличной для него девушки и, крякнув от натуги, взвалил его себе на спину, и поспешил удалиться, считая в уме секунды. Надо торопиться, нельзя останавливаться!
— Безымянный, — окликнул его эльф у самого порога.
— Да, хозяин? — он стиснул зубы. Чего опять он от него хочет?
Эльф прищурился.
— Помни, Безымянный, что есть участь намного хуже смерти. Пока ты верен мне, ты в безопасности, но если позволишь усомниться в своей верности, то пожалеешь и закончишь так же, как те, кто жил в этом дворце до меня. Ты понял?
— Да, хозяин.
— Тогда иди. И позови Нарию, пусть приберется! — он махнул в его сторону рукой и снова приложился к кубку.
* * *
"Быстрее! Быстрее! Быстрее!" — только эта мысль сейчас с болью пульсировала в его голове, когда он тащил заляпанный в крови ковер вниз по лестнице, пытаясь протиснуться между узких стен потайного хода.
Если он не успеет, то все потеряно, он навсегда ее лишиться. Одно дело убивать тех, кого не знаешь, и совсем другое убить ту, которая стала ему почти как родная дочь, пусть ему и было только от силы лет двадцать пять, плюс-минус еще три. Он не может не успеть! Ну же, шевелись!
Он, словно стрела, пущенная из арбалета, пролетел над порогом, ощущая, как горячая кровь заливает его плечо, вылетел во внешний дворик и за несколько прыжков преодолел расстояние до третьего по счету фонтана, угнездившегося во мраке бесчисленных арок из пожелтевшего белого мрамора.
Скрывшись в тени и убедившись, что никто его не заметит, он аккуратно снял со спины ковер и бережно положил его на длинный белый каменный блок, из которого были сделаны уличные дорожки. Смахнув с него пыль и пожухлые листья, Безымянный, стараясь не задеть тело, осторожно развернул край ковра, чтобы стала видна растрепанная голова девушки, сверху донизу покрытая запекшейся кровью, и приложил руку к шее, облегченно вздыхая. Чуть не опоздал!
Стянув с себя кожаный жилет с металлическими пластинами и плащ на застежке, он сбросил с себя черную рубашку и разодрал ее на тряпки одинакового размера. Вытащив из мешочка, притороченного к ремню, маленькую глиняную баночку с мазью, он откупорил ее и пальцами зачерпнул высокую горку жирной коричневой смеси, толстым слоем размазывая ее по оторванному рукаву.
Когда с импровизированными бинтами все было закончено, он снял через голову ремень с ножнами для мечей и, коснувшись потайного рычажка на левой рукояти, достал оттуда гибкую металлическую иглу, настолько тонкую, что во тьме сам ее едва заметил и чуть не выронил из трясущихся рук.
Вытерев рукавом пот со лба, он нащупал пальцами скользкие края ровной раны, которую так старательно пытался сделать как можно более правдоподобной, и продел в них гибкую иглу, закрепляя ее концы на коже: она нужна лишь для того, чтобы поддержать кожу в нужном состоянии, и не больше.
Поджав губы в надежде на успех, он приподнял голову девушки, откинул ее слипшиеся локоны в сторону, чтобы не мешали, и стал стремительно заматывать рану рукавом с целительной мазью, стараясь действовать быстро, но чрезвычайно осторожно: одно неверное движение, и рана откроется глубже, и тогда уже ее ничего не спасет.
Он позволил себе выдохнуть и расслабиться. Вроде, все вышло.
Перенеся вес на руки, он еще больше отогнул ковер и прижал ухо е ее обнаженной груди, внимательно слушая воздух. Так, сердце бьется, это даже очень хорошо. А вот дыхание сбитое, почти незаметное. Ну, ничего, поправится.
Он нежно поцеловал ее в лоб, ощущая на языке привкус ее крови, и прошептал:
— Ты только держись. Прости, другого выхода у меня не было, — он нахмурился. — Есть вещи хуже, чем смерть. Ты только держись, ладно? Денна, только держись...
Он накинул на нее плащ, бережно замотал ее в него и медленно поднялся на ноги с Денной на руках.
"Надо перенести ее в другое место, — подумал он. — Но куда?.."
Пару секунд раздумывая над известными ему тайными местечками, куда уж точно не сунется эльф или Безымянные, он пригнулся и бесшумным шагом охотника пошел в обход к задней двери дворца, которая использовалась для незаметных вылазок в местные леса.
Как только он со своей ношей на руках оказался за пределами этого наполовину рухнувшего строения, он смог со спокойствием вдохнуть свежий воздух, не боясь, что за ним приглядывает хозяин: окна его спальни выходили на другую сторону, а комнаты по эту сторону были давно заброшены и недоступны.
Убедившись, что Денна при такой погоде не замерзнет в одном его плаще, он уверенно двинулся вперед, на ходу вспоминая небольшую пещерку у горячего источника, которую он приметил пару месяцев назад — туда, кроме зверей, никто по доброй воле соваться не будет.
Хвоя больно колола оголенные предплечья, одно из которых — то самое, что он порезал себе сам — от этого кровило еще больше и причиняло боль, но он ее уже не замечал: к ней он привык, как к самому себе, и ошейник этому напоминание.
Под ноги бросались сухие сучья, они громко трещали под его ногами, выдавая всем его присутствие, но ему нечего было бояться. Правда, он все равно корил себя за неосторожность, но обходить такие места по кочкам было опасно для здоровья Денны.
Денна... Духи, что с ней будет? Он не сомневался, что рана ее не убьет, но как же разум? Кто знает, что сделал с ней этот безумный эльф, пока она пребывала в его власти?
Сам того не понимая, он в ярости сжал кулаки и очнулся только тогда, когда прикусил язык, схлопотав удар по щеке от еще одной ветви ели.
Постепенно природа леса менялась, деревья стали встречаться реже и открывали больше места, а сосенки и елки, вздымавшиеся ввысь к небесам, сменялись низенькими лиственными деревьями, которые широко раскидывали свои кроны и ласково укрывали путников от солнца.
Трава, ранее низкая и почти желтая, теперь радостно стремилась к солнцу, вытягивая свои концы, словно острые копья, а ее цвет — ярко-зеленый — успокаивал глаз после той пестроты у дворца и словно призывал расслабиться и растянуться на ней, забыв про свои проблемы. В любой другой момент он бы так и поступил, но теперь у него были дела поважнее.
Пытаясь отвлечься от мыслей об эльфе (и о Денне, умирающей у него на руках), он медленно выдохнул и погрузился в тишину — такой фокус выходил у него все чаще и чаще, и порой у него возникало желание вообще не выходить из тьмы своего подсознания. Такое свое состояние он иногда называл Чистилищем по совсем не известной ему причине. При этом он словно ограждался от своего тела и позволял ему двигаться так, как оно хочет и считает нужным, а сам прятался где-то во мраке далеко у себя в голове, погруженный в абсолютное безмолвие и пытался исцелить свое сознание, пошатнувшееся после нескольких десятков лет служения хозяину. Часто только Чистилище спасало его от мыслей о суициде, особенно после битвы при Венне.
Добравшись-таки до небольшого горячего источника, представленного в виде неглубокого колодца, поверхность которого была выложена острыми угловатыми камнями светлого цвета, а от воды поднимался призрачный пар, он остановился и положил на траву у бьющего ключа Денну, пытаясь как можно меньше задевать ее голову и шею.
Набрав в глиняный ковш, оставленный им здесь в прошлый раз, немного воды, он вернулся к девушке и стал осторожно отмывать от крови ее волосы и лицо: потом это будет сделать очень сложно.
Покончив с этим, он снова поднялся на ноги и, нашарив в полумраке леса небольшой кружок клубящихся теней, уверенно двинулся в его сторону.
Вход в пещеру наполовину был завален тяжелыми круглыми камнями, чтобы сюда не повадились медведи или менее крупное, но противное зверье, и сейчас разгрести этот завал стало бы настоящего проблемой, но он все предусмотрел.
Он тронул носком сапога три камня поменьше, ярко выделяющихся на фоне темных серых валунов, и те с грохотом растеклись по сторонам, образуя что-то вроде высокого порога.
Проскользнув внутрь, он с облегчением вдохнул прохладный воздух и погрузился в привычную тьму, ощущая на коже ее целительные прикосновения. Он сам не знал, почему мрак оказывает на него такое успокаивающее действие, но предпочитал вообще не задумываться ни о своем прошлом, ни о том, кем он когда-то был.
Положив Денну на каменный пол, застланный мягкой влажной соломой, он подоткнул под нее растрепавшиеся края теплого плаща и нащупал в углу небольшую прямоугольную коробочку, в которой что-то громко трещало — это была трутница. Такие вещи у Безымянных были под строгим запретом: эльф не разрешал разводить костры, но он все же приберег эту безделушку, думая, что она ему понадобится, сам-то он ведь никогда огонь особо не любил, веяло от него чем-то знакомым и в то же время чужим...
Но сейчас трутница пришлась как нельзя кстати.
Натаскав из лесу немного хвороста и сложив его в низкую круглую кучку, он вынул из коробочки кусочек ткани, пропитанный душистым маслом, и пару раз чиркнул кремнем. Вспыхнул маленький слабый огонек, который тут же охватил лоскут и грозился опалить ему пальцы, так что он сунул его в хворост и присел рядом, медленно поддувая пламя, чтобы оно скорее разгорелось.
Дождавшись, пока затрещат слегка влажные обломанные ветки, он удовлетворенно кивнул головой и поднялся, с болью оглядывая Денну. Он хотел с ней остаться, хотел успокоить, когда она проснется, и попросить прощения, ведь у него не оставалось другого выбора, но не мог. Скоро его хватятся, а так долго выбрасывать труп в яму даже при всем его старании невозможно, ведь она находилась сразу за разрушенными дворцовыми пристройками в полукилометре от эльфа, который в последнее время итак в нем слишком уж часто сомневается.
Скрепя сердце он развернулся на каблуках и вылетел из пещеры, а последней его мыслью было напоминание забрать из Дворца свою порванную одежду и, самое главное, мечи. А плащ... Ну, скажет, что тот порвался, там как раз полно сухих клинниц, о которые можно ненароком зацепиться и испортить одежду.
До Дворца он дошел намного быстрее, чем думал. Наверное, сказалось неприятное возбуждение и беспокойство то ли за себя, то ли за Денну. Прошмыгнув через небольшую трещину в стене, через которую ни за что не прошел бы вместе с умирающей девушкой на руках, он в один миг оказался прямо у нужной стены и протянул руку за мечами к тому месту, где их оставил, но пальцы лишь зачерпнули пустоту.
Он замер и только сейчас учуял шестерых высоких мужчин у дальней стены, но оказалось слишком поздно. Они накинулись на него словно свора собак и в один миг окружили, замкнув кольцо, и стали быстро сокращать расстояние.
Не тратя времени на слова — они все равно не будут слушать, — он развернулся и со всего размаху всадил кулаком первому Безымянному между глаз. Тот покачнулся и упал, пытаясь ухватиться за плечо рядом стоящего, но лишь сбил того с темпа. Воспользовавшись этим, он пригнулся, сделал финт ногой и резко вывел левую руку вверх, метя прямо в промежность. Глаза второго округлились, он резко выдохнул и скрючился, беззвучно рухнув на колени.
Уходя от свистящего меча, он подпрыгнул, на лету свивая пальцы обеих рук в замок, и обрушился на того, что был ближе. Череп с хлюпаньем треснул, разбрызгивая остатки мозгов и ошметки кровавой кашицы из костей и кожи, а Безымянный, так и не успев поставить окно, свалился на землю уже мертвый.
Шею внезапно захлестнула волна боли, и он пораженно пошатнулся, ощущая, как внутри растет гнев. Безымянные не знают эмоций, но ведь именно ярость и ненависть дает силы сражаться с удвоенной скоростью. И они это узнают, будь он проклят!
Он отшатнулся в сторону: еще один клинок пролетел в нескольких сантиметрах от его лица. Стиснув зубы, он на мгновение замер, слушая, как кровожадное лезвие заточенного меча мчится к его груди по прямой, а затем просто вытянул руку вперед и словил клинок пальцами, остановив его в дюйме от сердца.
Оттолкнув меч в сторону, он тыльной стороной ладони ударил по ребру жесткости, и когда стальной клинок взметнулся вверх, перехватил левой рукой его рукоять, а ладонь правой положил на навершие. Ноги его оттолкнулись от земли, словно взведенная пружина, и острие точнехонько вошло прямо в глотку Безымянного, повалив его на камни.
Стряхнув с глаз кровь, он перекатился, вынимая из трупа меч, и выставил его перед собой, зубами ощущая столкновение стали о сталь. Сделав резкое движение кистью, он перенаправил силу в сторону, и оружие противника ушло в сторону, открыв его для атаки.
"Сейчас!" — кричали инстинкты в его голове, требуя смерти, и он охотно повиновался. Колющий удар получился скользким, но из грудины, вспоротой острой стороной лезвия, показались окровавленные порванные легкие. Безымянный взревел, падая навзничь, и стал извиваться от боли, пытаясь сохранить при себе жизнь.
