Князь Барбашин 4

 — Времена диктуют условия. Как говорят у меня на родине: "дорого яичко ко христову дню". Потому и советую Вам, ваше величество, начинать переговоры сейчас, когда козыри в ваших руках, и вы можете вести диалог с позиции силы.

 — Но мне уже сейчас практически нечем платить за армию. А у Фридерика нашёлся серьёзный заступник.

 — Вы имеете ввиду руа де Франс? Ничего не скажешь, серьёзный игрок. Но и у него казна не бездонная. Будь иначе, он ни за что бы не подписал мирный договор с Карлом. А потому его вклад — это больше психологическое давление на вас. Да и у самого Фридерика не всё так гладко, как тому бы хотелось.

 — О да, Шаумбурги чересчур вовремя подняли своё восстание. Теперь мой царственный брат оказался в роли буриданова осла. Чувствуется рука мастера.

 Пронзительный королевский взгляд уставился на Андрея.

 — О, вы мне льстите, ваше величество, — с улыбкой на лице принялся лгать князь. — Неужели в ваших глазах я выгляжу таким демиургом? Увы, но эти лавры не для меня. Тут стоит сказать спасибо ландграфу Гессенскому и эрцгерцогу Фердинанду. Право, даже не представляю, как в случае победы графы будут восстанавливать католическую веру в своих новых старых землях.

 Выслушав ответ, король лишь усмехнулся, но сделал вид, что согласился с приведёнными доводами и тему развивать дальше не стал. Зато вернулся к вопросу финансирования. И тут уже Андрей вынужден был уступить. Наёмники нынче и вправду были в цене, ведь не смотря на мир между Карлом и Франциском, война в Италии не окончилась, Фердинанд и Войцех-Альбрехт увлечённо сражались за венгерскую корону, да и османская тень вовсе не ушла от границ христианского мира, а всего лишь слегка отступила. Так что без займа Кристиану и впрямь долго не продержаться. А продержаться было нужно. То, что дело всё же идёт к переговорам, чувствовалось по многим намёкам. Но больше всего Андрея тревожили многочисленные гонцы, что зачастили между Мехеленом и Любеком. Похоже, и бургундцы, и ганзейцы прекрасно поняли, что могут потерять, если их противостояние продолжится, и теперь усиленно искали точки соприкосновения. При этом последний налёт на Амстердам показал, что Ганзу, как силу, рано списывать со счетов (ну, наверное, всем, кроме русских, которые точно знали, чьи корабли озоровали у голландского побережья). И потому купцы противоборствующих сторон решили договориться по-хорошему. Ведь они теряли деньги! И большие деньги. А что хуже всего, они теряли репутацию. И потому просто обязаны были перейти от вооружённого противостояния к мирному соглашению. Что, в принципе, теперь уже играло на руку стратегическим планам князя. Вот только один надутый индюк в короне портил всю игру. И теперь князь терял драгоценное время, уговаривая венценосного болвана прислушаться к голосу разума. Потому что прямо сказать ему, что весь его мятеж был разменной монетой в политической игре и он, как тот мавр, своё дело уже сделал и мог спокойно уходить, Андрей не мог. Не поймут. Да и дипломатический протокол не позволял. К тому же Норвегию нужно было удержать в сфере русских интересов, что вряд ли получится, если раскрыть Кристиану все карты. Вот и приходилось выкручиваться как настоящему эквилибристу.

 В результате то, что планировалось как мимолётный визит, превратилось в полноценный дипломатический раунд. И только наличие возле короля умных советников с незашоренным взглядом позволило склонить чашу весов на сторону разума. В конце концов, договаривающиеся стороны сошлись на том, что русские всё же дадут королю денег, но не взаймы, а в обмен на кусок Исландии (как раз тот, присмотренный князем) и концессии в Айкрюрери на девяносто девять лет. Как говорится, лишней серы в эпоху пороха не бывает. В обмен же Кристиан согласился начать переговоры с Фридериком, вот только, судя по его настрою, он вряд ли будет радеть об их успешном окончании. Но тут у Андрея имелся свой козырь в рукаве, о котором Кристиану знать явно не стоило...

 Дальше Посольская эскадра уже без остановок шла в Ригу, если не считать одиночного захода шхуны "Алмаз" в Нойштадт, к тому времени уже захваченный восставшими графами. Там на её борт взошёл закутанный в плащ пассажир с парой слуг, и шхуна немедленно покинула опасные воды. На выходе из Любекской бухты её попытались догнать ганзейские патрульные корабли, но ходить круто к ветру, как шхуны, они так и не научились, так что через несколько часов просто отстали и повернули назад.

 А вот Русь встретила корабли ярким весенним солнцем и одуряющим запахом оттаявшей после зимней спячки земли. Люди откровенно радовались окончанию долгого перехода, но если для экипажей всё было окончено, то вот для Андрея лишь начинался новый этап. Предстояло организовать найм судов и перевоз посольских людей вверх по Двине, а потом, через волоки, войти в речную систему Оки, и только в Москве можно будет сказать, что царское поручение было им выполнено. Впрочем, поскольку маршрут пролегал по давнему торговому пути, то путешествие это заняло не так и много времени.

 Отчёт о посольстве государь принимал почти по-домашнему, в малом приёмном зале своего дворца, окружённый лишь ближниками: Иваном Шигоной, Иваном Бельским (который всё больше и больше оттенял при дворе старшего брата Дмитрия), Василием Шуйским-Немым и дьяком Афонькой Курицыным, сыном того самого Фёдора Курицына, которого ценил ещё отец нынешнего государя, отчего Афанасий и сделал блестящую карьеру при дворе и по праву считался одним из шести виднейших дьяков государства. Посла слушали с интересом, хотя его письменный отчёт ещё зимой был доставлен в Москву скорыми гонцами, как и грамоты, что требовали ратификации. Но бумага бумагой, а живой рассказ, это живой рассказ. Да, договоры с Империей Дума утвердила, но Василию Ивановичу очень хотелось знать, за что ратовал его посол. Ведь в отличие от испанского короля, для Руси американские земли не обернулись потоком злата и серебра. Так что Андрею пришлось применить всё своё красноречие, описывая заморские владения. И всё равно он видел, что Василий Иванович не был впечатлён. Да и понять его было нетрудно. Зачем пашенные земли в тысячах вёрст, если под боком вводится в оборот огромный объём земель, богатых чернозёмом? Строительство Черты постепенно подходило к концу, и поток переселенцев с каждым годом всё только нарастал и нарастал. Этим потоком одновременно решалось две задачи: заселение Дикого поля и расселение перенаселённого центра. Андрей по пути в Москву своими глазами видел, как поредели деревеньки по Оке, сбросив лишние рты на новины. Вот только всё это существенно било по царской казне, лишая её налоговых сборов с тех, кто получал освобождение от выплат при переселении на новое место. Потому и не радовали царя подобные же земли за морем-океаном. С точки зрения выросшего в ином мировоззрении Василия Ивановича они были лишними. И Андрей готов был с этим согласиться, а потому никак не реагировал на царский скепсис. Ибо закладывал фундамент совсем под другого человека. Того, который сейчас лежал в позолоченной колыбельке и только гукал, и пускал слюни, ещё не ведая своей судьбы.

 Да-да, пока Андрей был в плавании, у Василия Ивановича родился, наконец-то, наследник. Сын, названный по деду Иваном. Иван Васильевич, который вряд ли станет таким же грозным, как в иной истории. Или всё же станет? Ведь никто не знает, как обернётся судьба. Хотя многое здесь зависит от воспитания, а как раз этот процесс Андрей на произвол местных кадров бросать и не собирался. Будет жить Василий Иванович или, как и в иной истории, умрёт слишком рано, но царевича будут учить вдумчиво и строго самые лучшие учителя из тех, кого успеет подготовить княжгородская школа. Потому что новой России нужен правитель, который не будет держаться дедовских догм только потому, что они работали. Ведь чтобы занять своё место под солнцем любая империя должна развиваться. И сейчас у Руси был исключительный шанс: путь, по которому ей предстояло идти, уже был когда-то проторен другими. Оставалось лишь крепко держать руль и не совершать очевидных ошибок. И тогда мир действительно станет другим. Лучше или хуже — трудно сказать, но другим. И в этом мире заселение Америки русскими людьми играло отнюдь немалую роль.

 Но пока что приходилось считаться с реальностью. А Василию Ивановичу, да и большинству бояр, ближе были южная окраина и ярославово наследство, так что Андрей быстро свернул разговор о заморских территориях и вскоре был отпущен домой, где его уже с нетерпением ждала жена и дети.

* * *

*

 Среди маленьких, узких домишек простого люда этот дом смотрелся вполне прилично, хотя принадлежал отнюдь не патрицию или богатейшему купцу. Он был куплен когда-то покойным Мюллихом и после отдан ремесленнику средней руки Хинриху Брунсу, чьи стекольные заводы всё так и стояли на другом берегу Траве, дабы не противоречить цеховым правилам города Любека. И хотя они приносили Брунсу неплохой доход, но это никак не помогло мастеру превратиться в родном городе в более-менее значимую фигуру, хотя амбиций ему было не занимать. И только в последние годы, года Любек переживал настоящую социальную революцию, ситуация постепенно сдвинулась с места. Поймав волну, Брунс принял довольно активное участие в происходящих событиях и, в конце концов, добился того, что был избран в совет 64-х и теперь мог напрямую влиять на политику городского совета. Вполне неплохо для подмастерья, который лишь недавно сдал положенный экзамен.

 В этот холодный весенний вечер в гостиной комнате дома Брунса было довольно светло от горевших свечей. В высоком камине танцевали языки огня, добавляя тепла, которого так не хватало в этот час на улице и отбрасывая смешные тени на стены, увешанные коврами. Сам хозяин, одетый в закрытый камзол, ворот которого был плотно зашнурован, сидел в кресле с высокой спинкой и, изредка потягивая вино из стеклянного бокала, молча слушал разговор своих гостей. А гости у него сегодня были особенные.

 Первым был сам Юрген Вулленвевер.

 Да, в обычные времена Юрген был отнюдь не пара Брунсу, но теперь, когда на волне реформации городские ремесленники и мелкие торговцы потребовали своей доли власти и добились её, их объединяло одно общее дело. Ведь и сам Юрген относился как раз к тем, кто происходил не из тех семей, что правили городом двести лет, создавая брачные узы лишь в пределах своего круга и передавая места в совете по наследству. Он пришёл, можно сказать, с низов и сумел занять своё место в городском управлении. И Юрген, как и Хинрик, видел, что Любек давно уже сотрясает тяжёлый кризис, который только усугубился войной. Ведь из-за разрыва торговых связей с Бургундскими Нидерландами в городе резко ухудшилось и без того незавидное положение низших слоев. К примеру, тысячи лодочников остались без работы, а значит и без денег на существование, при этом цена ласта хлеба увеличилась вдвое. Но проблемы Любека были лишь частью тех проблем, что испытывал весь союз городов.

 Нет, Ганза не была слепа. О том, что дела идут не важно на съездах говорили постоянно и в выражениях весьма откровенных. Вот только главный вопрос, что с этим делать, почти всегда упирался в главное препятствие: в единую волю участников. Потому что её то как раз и не было. Если Любеку нужно было, чтобы грузы шли через перешеек, и чтобы голландцев на Балтике было поменьше, то Данцигу нужно было продать больше зерна и голландский корабль у причала для него был желанным покупателем. Рейнскому Кёльну нужна была Англия, а ливонской Риге — русская торговля. И потому всем сразу поссорится с кем-то одним, да ещё и по сигналу из Любека было просто невозможно. И если в былые времена это было ещё терпимо, то в эпоху складывания государств выглядело катастрофой. Потому что ещё сто пятьдесят лет назад Ганза могла силой принудить датского короля принять её требование, но нынче сотворить подобное была уже не способна. Ни с русским царём, ни с королём Швеции, который отказался выплачивать полученные кредиты. А Юрген был как раз тем человеком, что видел ситуацию такой, какой она была на самом деле. Он видел, что бургундцы забирают море, а Данциг ведёт собственную политику. Видел, что съезды не в состоянии принять ни одного решения, которое кто-нибудь стал бы исполнять, а привилегии, которыми так гордится союз, стоят ровно столько, сколько стоит готовность их защищать. Вот только защищать их как раз и некому. И из этого видения у него родилась крамольная мысль: если союз городов неспособен действовать, пусть действует один город. Пусть Любек возьмёт Балтику силой и снова замкнёт её на себя. При этом он полностью поддерживал идущую войну, так как считал, что для того, чтобы достичь поставленных им целей, на троне Дании должен был воссесть любекский ставленник. Но он так же видел, что текущую войну Любек потихоньку проигрывал. Потому что не смог правильно подготовится к ней. А не смог из-за старой привычки думать, что военный вопрос решается флотом, собранным на одно лето, что плотно засела у всех в головах ещё со времён Штральзундского мира 1370 года. Видел и понимал, что бургомистры бездарно упускают историческую возможность. Но пока что ничего не мог с этим поделать.

  Вторым гостем Брунса был добродушный толстячок пекарь, горячий сторонник изменений и совета 64-х, но отчего-то не вошедший в него, хотя ему и предлагали. При этом пекарь пользовался большим уважением горожан в своём районе, так что опосредованно он всё же влиял на ситуацию в городе.

 — Ты пойми, Юрген, — возбуждённо говорил пекарь внимательно слушающему Вулленвеверу. — Проблема в том, что мало кто понимает, что кризис бывает не только быстрым, но и столь незаметным, что его последствия ощущают только дети, а то и вовсе внуки тех, при ком он начался. Так случилось и с нами. Победив Аттердага, мы самоуспокоились и пропустили тот миг, когда мир начал меняться.

 — И когда же это произошло? — усмехнулся Вулленвевер.

 — Ну, примерно так лет сто назад, когда из Балтийского моря, обогнув Ютландию, вышло небольшое судно с зерном на борту. Вижу скепсис в твоих глазах. А зря. Ведь судно это было бургундское и оно никуда не заходило до самой Бургундии. Понимаешь? Оно не разгружается в Любеке, не платит за перевалку, не берёт склад в аренду. И никто, так же как сейчас ты, не обращает на это внимания. Подумаешь, одно судно. Вот только в Бургундии как раз и понимают, что отныне обойти Ютландию дешевле и проще, чем платить посреднику. И начинают всё чаще плавать сюда самостоятельно. А ведь посредник — это мы, Ганза. И сейчас мы пожинаем плоды той безответственности, что проявили власти сто лет назад. И ведь урок не был выучен. Совсем недавно, буквально на наших глазах, тоже самое произошло с рутенами. И мы опять не увидели опасности. А сейчас лишь завидуем их возможностям.

 — Ну, допустим, я соглашусь с подобными мыслями. Но как это поможет нам сейчас?

 — Не знаю, — пожал плечами пекарь. — Но точно знаю, что идущую войну надо останавливать. Любек слишком много теряет от неё. А толку никакого. Торговля рушится, а кризис только растёт. Да и Дании приходится несладко. Хотел бы я знать, кто надоумил Шауэнбургов поднять восстание, но время для этого было подобрано просто замечательно.