Молодой стрелец, не выдержав, в который уже раз, спрашивает? -Как думаешь, жив царь-отец?
Его волнение понятно. Этот вопрос интересует абсолютно всех, но никто не знает на него ответа.
-Не были бы у меня заняты руки… -кривится Семён.
-Да я просто спрашиваю, дядька!
-Не то спрашиваешь, -покачал головой старый стрелец.
-А что надо спрашивать?
-Спрашивать надо: видно ли тебя, дурня, с той стороны или нет? Литовцы на нас, бродячих стрелков, особенно злы. Много мы им людей за последние три дня повыбивали и, в большинстве, не обычных мужиков, а важных командиров. Они теперь на какую угодно хитрость пойдут лишь бы нам отомстить. От того и спрашиваю — видно тебя или нет?
Подумав, молодой ещё глубже зарылся в предварительно выкопанную ямку и присыпался сверху каменной крошкой и землёй: -Теперь точно не видно, дядька!
-Если перестанешь ерунду болтать, то ещё и не слышно будет, -советует молодому Семён.
Долгое время они сидят молча. Молодой иногда ворочается, но в меру. Да и далеко, никакой разъездной дозор не увидит. Ближе подходить литовцы побоятся и, видит бог, очень правильно сделают.
На время обеда перекусили честно разделённым пополам куском чёрствого хлеба и довольно неплохим вином. С водой у окопавшихся стрельцов были проблемы, а вот вина в погребах усадеб найдено столько, что не выпить за год. Потому и приходится питаться чем попало, но запивать это элитными винами. Самое главное не переборщить, чтобы не потерять твёрдость руки и зоркость глаза.
-Дядька, думаешь царь жив? А литовец полезет или так и будут нас, как зверей в клетке, тут держать? -не утерпел и задал наболевшие вопросы молодой стрелец.
-Опять не о том спрашиваешь, -вздохнул Семён.
-А о чём надо… смотри, дядька Семён, тучи!
-Что тучи?
-Серебристые шары. Это небесные корабли! Сколько их: раз, два, три, четыре. Целых четыре корабля!
Забыв о необходимости маскировки, Семён встал во весь рост и щуря глаза пытался разглядеть происходящее на горизонте. Через несколько долгих минут он убедился, что молодой полностью прав. Небесные корабли шли на сожжённый и захваченный мятежными боярами и литовскими наёмниками Киев.
Старый солдат облизал пересохшие губы: -Отходим к нашим.
-Чтобы рассказать им?
-Балда! Думаешь у остальных нет глаз? Чтобы узнать, что нужно делать. Приказ бродить по границе квартала и отстреливать зазевавшихся супостатов больше не важен. Нужно получить новые приказы.
Четыре небесных корабля разошлись каждый к своей цели. Один направился к прекрасно видимому сверху лагерю стрельцов, и свесившийся за борт сигнальщик принялся подавать сигналы цветными флажками. Собравшиеся кружком старшие офицеры пытались их разобрать, яростно ища в своих блокнотах значение указанных комбинаций. По их приказу принесли замызганные, но отличающиеся по цвету обрывки ткани и назначенный сигнальщиком стрелец неумело махал то одним отрезом, то другим, неумело пытаясь выполнять неразборчивые команды офицеров.
Ещё два корабля устроили охоту за разбегающейся литовской армией подгоняя их солдат залпами из ракет, накрывающими целые кварталы. Поджечь город они не боялись, что могло то уже сгорело, а что осталось, то уже почти и не жалко. Защёлкали выстрелы. Стрелять с высоты, конечно, легче, но всё равно, огонь небесных стрельцов с бортов летающих кораблей был невероятно точен и убийственен.
В отличии от тех же осман, уже начавших было вырабатывать действенные меры для борьбы с летающими кораблями вроде поставленных на регулируемые лафеты лёгких пушек — литовские наёмники и мятежные бояре совсем не имели подобного опыта и не могли ничего противопоставить кроме разряженного огня из ручных огнебоев, но высота надёжно защищала дирижабли.
Как следует разогнав и обратив в бегство собравшуюся вокруг Киева польско-литовскую армию, небесные корабли, не останавливаясь, пошли дальше.
Осмелевшие стрельцы вышли из каменного квартала, где держали оборону. Следуя указаниям, передаваемым с небесного корабля, сумели захватить продуктовый обоз. Там и захватывать почти ничего не пришло, дольше было собирать рассыпавшиеся по земле припасы из перевернувшихся повозок. В округе ещё полно вражеских солдат, но все они рассеяны и не представляют большой опасности для крепкой сплочённой группы.
Дирижабли полетели дальше, не собираясь прощать литовцам сговор с недовольными боярами и подлое нападение. Подмога и подкрепление должны были подойти к стрельцам по земле уже на следующий день, как передали сигнальщики. Но самая главная новость, не оставившая никого равнодушным: царь жив и с ним всё в порядке!
Узнав об этом, старый солдат Семён присел было на землю от внезапно накатившей слабости. Засуетившийся вокруг наставника и сослуживца молодой стрелец тут же поднёс чарку креплённого вина.
Выпив, Семён сморщился, занюхал кулаком и из глаз у него покатились крупные, словно у лошади, слёзы.
-Что такое? -продолжал беспокоится молодой: -Тебе плохо, дядька?
-Наоборот, -отмахнулся Семён от второй чарки чувствуя, что она точно будет лишней: -Хорошо.
Но выпить всё же пришлось так как тосты говорили офицеры и каждый второй из них звучал «за царя». Отвесив молодому дежурный подзатыльник, Семён велел вылить из чарки креплённое вино и принести что-нибудь совсем лёгкое, чтобы пилось как вода.
* * *
Держа в руке фонарь со вставленной внутрь свечой, русский царь, Иван Третий Васильевич самолично и в одиночестве спускался по каменной лестнице. Может быть не самое лучшее решение ходить одному после недавнего покушения, но гнавший самодержца вопрос был слишком деликатен, касаясь прошлого и будущего. Царь просто не мог раскрыть его кому-то ещё.
Воздух под сводчатым потолком низкого подвала в одной из башен ещё старого кремля был спёрт. Пахло сырым камнем, землёй, чем-то кислым и затхлым. Сюда, в каменный мешок под глухими кремлевскими стенами, сводили тех, чьи голоса не должны были достигнуть чужих ушей.
Иван Третий, в простом темном кафтане, без регалий, стоял перед сидящей на соломе фигурой. Прикованная к стене цепь мягко звенела с каждым движением пленника. Это был не старец, а человек лет сорока, с горящими как угли глазами на исхудавшем и обветренном лице. Его доставили из-под Киева, ещё до восстания, где он на площадях кричал вещи, от которых стыла кровь.
Соседние клетки пустуют. Только в эту бросили свежей соломы и поставили бочку чистой воды.
Царь с интересом оглядел самозванного пророка: -Известно ли тебе почему ты оказался здесь?
Стражи нет. Он удалил её со всего подвального этажа чтобы никто не мог подслушать их разговор. Ведь если царь прав и этот безумец действительно тот, за кого он его принимает, то… Чужим людям совсем не нужно знать вещи, которые станут здесь обсуждать.
-Я знаю зачем здесь ты, Владыко, -усмехнулся пленник, показав покрытые жёлтым налётом зубы.
-Вот значит, как, -спокойно заметил царь и вдруг резко подался вперёд: -Тогда говори, говори зачем я пришёл к тебе если действительно знаешь это! Говори, но помни, что твоя жизнь сейчас заключена в твоих собственных словах. Не играй со мной. Не пытайся разжалобить или, хуже того, обмануть. Скажи мне правду, и я верну тебе свободу!
-Свобода! Что это за штука? Разве может быть свободен мир после прихода в него падших звёзд каждая из которых думает будто знает будущее, но только своё? Хочешь освободить этот мир — убей все звёзды. Убей самого себя. Но даже этим ты сделаешь только хуже!
Иван Третий молчал с непроницаемым лицом слушая откровения сумасшедшего пророка.
Тот продолжал: -Ты пришёл сюда за именами, разве не так? Ищешь подобных себе. Кого-то ты уже знаешь, кого-то ещё нет. Особенно в других частях света. Ты боишься конкуренции?
-Я ничего не боюсь, -царь отмёл возражения властным движением руки.
Закашлявшейся порок вынужден прерваться и попить воды.
-Холодная. Говорю: холодная вода. Ты бы скинул мне сюда одеяло или перевёл куда. А то так и не успеем наговориться, раньше помру.
-Будет тебе одеяло, -пообещал Иван Третий. -Но сначала расскажи то, что знаешь о… других.
-Мы все лишь побеги на ветвях, выросших из одного корня, -усмехнулся пророк. -Можно сказать братья и сёстры. Зеркальные отражения друг друга, но неправильные, а чуточку изменённые. Ты вполне мог бы стать мной, а я тобой. Мы все родственники, совокупность потенциальных возможностей. Близкие линии вероятностей сливаются, но если отличий накапливается слишком много, то при попытке слияния получаются конфликты. А конфликты должны быть разрешены.
-Скажи мне имена! — потребовал царь.
-Имена? Почему бы и нет, изволь.
Мехмед Второй Фатих, султан Османской Империи — вероятностная линия тотального контроля сознания. Возведённое в абсолют и закреплённое достижениями науки и технологии разделение на высшие и низшие касты. Высшие определяют всё. Что низшим думать, чего желать, к чему стремиться, что помнить — всё! Это мир психологического рабства, где миллионы человекоподобных зомби готовы на что угодно по одном лишь слову «новых аристократов». Вместо того чтобы с помощью технологий попытаться стать богами самим, они низвели всех остальных до уровня нпс в компьютерной игре. Но может быть так и надо? Может быть только этот путь позволит дереву человечества пережить грозящую ему катастрофу? Мы никогда не узнаем, ведь султан уже мёртв и все знания, накопленные в его вероятностной линии, умерли вместе с ним. Какое необдуманное расточительство!
-Он мёртв, это точно? -спросил царь. -Откуда ты это знаешь?
-А откуда я знаю всё остальное? -пророк хрипло рассмеялся, и звук разнесся эхом по каменным сводам.
-Фридрих Третий Габсбург, император Священной Римской Империи. Его вероятностная линия это линия вечной войны. Представь себе мир, где каждый, от рождения, солдат. Все воюют со всеми. Самое разрушительное оружие уже было использовано, но… не привело к победе. Из всех прочих видов ресурсов обильно доступен только человеческий, благодаря функции самовозабновления. Линия, где мастерство подготовки новых солдат возведено в абсолют. Где такие понятия как «гражданское лицо» или «небоевые потери» практически забыты словно ненужный хлам.
-Изабелла Кастильская, королева Испании и Франции. Вероятностная линия безудержного изменения. Генетические коррекции, продающиеся в супермаркетах по цене двух чашек кофе. Люди — перестроившие себя настолько, что уже давно перестали быть людьми. Оригинальные, нетронутые цепочки ДНК стоят дороже золота и дороже чистой воды. Скрытые генетические вирусы, оставляющие в порядке фенотип, но взбалтывающие и перемалывающие цепочки генов. Животные и растения — всё изменено настолько, что обычному человеку уже почти невозможно выжить в этом не предназначенном для него мире.
-Скажи мне о тех, про кого я не знаю, -потребовал царь.
-Есть ещё двое. Один в Китае, пьет вино с мандаринами и пишет стихи, зная, что его династию сметут через пару веков. Он играет в утонченное декадентство, пока ты тут пытаешься построить утопию из стали и камня. Другой на чёрном континенте. Вместе со своими поддаными он ест человеческую плоть разрезая её костяными ножами. Он выжигает джунгли под пашни также как раньше, в прежней жизни, выжигал города сбрасывая на них атомные бомбы из чрева стратегического бомбардировщика, парящего на границе стратосферы.
-Всего лишь двое? -удивился Иван Третий.
-Было больше, но кто-то погиб по глупости, а кого-то другого свергли его собственные поданные. Есть и такие, кто отказался от гонки.
-Например ты?
-Например я, -согласился пророк. -Моя вероятностная линия это объединение разумов. Телепатия. Постоянное подключение к планетарному инфополю. Связь всех со всеми и, как следствие, практически полное отсутствие конфликтов — мир и взаимопонимание. Хорошее будущее, но слишком уж пресное. И самое главное — беззубое. Этой вероятностной линии не выжить в том шторме, который вскоре налетит на наше общее дерево. Человечество неизбежно погибнет если оно последует по моему пути. Из-за этого я отказался от борьбы. Чтобы пережить грядущий катаклизм людям будут нужны зубы и когти. У меня же нет для них ни того, ни другого.
-Что за катаклизм ждёт впереди? -жадно спросил царь.
-А ты не знаешь?! Не знаешь?! -расхохотался пророк. В его усталых глазах вспыхнула искорка безумия и замерцала всё ярче.
Царь подождал, но его собеседник похоже не собирался говорить что-то ещё.
-Тебе принесут одеяло и горячую похлёбку, -пообещал он прежде, чем развернуться и пойти к выходу, оставляя безумца с его правдой в подвальной тьме.
Глава 16. Нападение на институт — объявление войны
Воздух в комнате под самой крышей густ и сладок. Там пахнет пылью, воском и пожелтевшей от времени бумагой. Мальчишка склонился над толстенным фолиантом — это «Альмагеста» Птолемея, украденная им из университетской библиотеки не для дерзости, а из-за невозможности оторваться.
За окном гудит средневековый Краков. Слышны крики разносчиков, бой городских часов, церковный звон. Но для мальчишки весь этот шум был лишь далеким гулом, фоном для громкого хора планет и звезд, звучащего в его голове. Его мир заключен в этом каменном мешке, заваленном книгами, свитками и его собственными черновиками. На столе лежат краюха хлеба и кусок сыра, нетронутые с самого утра. Мальчишка чертит циркулем на восковой табличке, сверяясь с древними таблицами. Юношеский максимализм столкнулся с врожденной осторожностью. Он видел нестыковки в великой системе Птолемея. Эти кривые, вычурные эпициклы, которые должны были объяснить попятное движение Марса, казались ему… некрасивыми. А значит: неверными. Бог — совершенный математик, он не мог создать такую сложную и неуклюжую механику.
В его блокноте, спрятанном под кроватью, лежали наброски иной системы. Смелой, безумной, еретической. Иногда он сам пугался своей дерзости. Поместить Солнце в центр? Сделать Землю всего лишь одной из планет, мчащейся в космической пустоте? Возможно ли чтобы это было правдой? Что все люди на земле не более чем букашки, несущиеся на огромной скорости через бездну темнее мрака, через вечную и неизменную космическую ночь?
Дверь скрипнула. В проеме показался старший брат, Анджей, такой же студент, но более приземленный и общительный: -Опять зарылся в книги, Николай? Спускайся! В городе веселье. Гильдия купцов устраивает шествие.
Мальчишка морщится, отрываясь от схемы: -Мне нужно закончить расчёты, Анджей. Кажется, что Птолемей ошибся или, может быть, это снова я сам.
-О, Господи! -Анджей закатил глаза. -Ты говоришь на каком-то варварском наречии. Птолемей, Солнце, Луна. Лучше бы подумал, как нам пополнить кошельки. Деньги, присланные дядей, тают на глазах.
Это была правда. Братья жили скромно, почти в бедности. Деньги, которые их дядя, Лукаш Ваценроде, высылал на образование, уходили в основном на книги, пергамент и свечи, которые Николай жег ночами напролет.
