Местным королям региона было что терять, если бы они приняли ислам: благоговейный трепет, внушаемый реинкарнацией, роль предшественника буддийского тысячелетия или воплощения индуистского божества, хранение реликвий, священных для индуистов и буддистов. Раматибоди II, например, взошел на трон Аюттайи — королевства, ставшего Сиамом, — в 1491 г., участвуя в испытаниях магической силы с соседними королями. Кхмерская королевская власть основывалась на представлении о том, что короли были Буддами или воплощениями Шивы. В регионе, где существовала божественная королевская власть и аграрные государства, исламу было трудно закрепиться: ни купцы, ни миссионеры не могли оказать большого влияния.

Малайский мир, примыкавший к Индокитаю и находившийся на побережье, был более доступным для ислама, поскольку там было много торговых государств и традиций мореплавания. Как заметил султан Малакки в 1468 г., "чтобы господствовать над океанскими просторами, люди должны заниматься торговлей, даже если их страны бесплодны"27. Камоэнс, путешествовавший по Востоку и воспевавший его в стихах в конце XVI в., так описывал малайский мир:

А вот торговлей славная Малакка,

Куда купцы всегда спешат без страха.

И говорят, что волны океана

Суматру от Малакки отделили.

А ране, блеском злата осиянны,

Они друг с другом неразрывны были.

Когда-то Херсонесом богоданным

Их люди с любованьем окрестили,

Малакку мнили многие Офиром,

Что золотом манил к себе полмира 28.

Мусульманские купцы часто посещали этот регион на протяжении веков, прежде чем местные жители приняли ислам. Некоторые из них образовали общины в портовых городах. За ними следовали миссионеры: ученые, ищущие покровительства, которые тем самым освобождали мусульман от обязанности обращать в свою веру; духовные борцы в поисках упражнений, стремящиеся бросить вызов местным шаманам в состязаниях, демонстрирующих аскетизм и сверхъестественную силу. В некоторых областях суфии внесли решающий вклад. Они были созвучны тому типу народного анимизма и пантеизма, для которого "Бог ближе, чем вены на шее"29. В качестве миссионеров суфии были наиболее эффективными агентами. Как всегда бывает с историями об обращении в веру, трудно отличить рассказы о чудесах, придуманные задним числом, чтобы приукрасить события, от реальных свидетельств. Легенды об обращениях, придуманные суфиями, не заслуживают доверия, отчасти потому, что они часто искажаются в угоду более широких целей авторов, а отчасти потому, что они, как правило, формировались под влиянием традиционных топосов.

Священная автобиография, как и ожидалось, полна рассказов о детских набегах в сады и юношеских грешках, внезапно наступившей тьме и внезапно увиденном свете. Важнейшие вопросы касаются изменения религиозного самосознания целых обществ. Это еще недостаточно изученный процесс, в результате которого термин "ислам" становился частью коллективного самоназвания целых сообществ, охватывающего множество людей, у которых никогда не было опыта обращения в ислам или чего-либо подобного. В основе такого рода коллективных преобразований лежат дальнейшие, более отдаленные процессы, посредством которых ислам захватывает элиты или становится частью жизненного ландшафта конкретного общества или — если мне будет позволена другая метафора — нитью в ткани социальной идентичности. Для большинства населения общества, принимающего новую религию, это обычно предполагает пассивное принятие новых доктрин и религиозных обрядов без какой-либо активной приверженности.

Согласно традиции, первый правитель Юго-Восточной Азии, принявший ислам, в Пасаи на Суматре в конце XIII в., получил призыв к вере во сне. Затем он пригласил святого человека, чтобы тот завершил его обращение. В следующем столетии этому примеру последовали другие государства Суматры, а на материковой части Малайзии появились государства, возглавляемые мусульманами. В начале XV в. правитель Малакки принял ислам. С конца века количество обращений множилось, распространяясь благодаря династическим бракам или посредством процесса, подобного излучению, в ходе которого суфии распространялись из каждого последующего центра, в который они приходили. Малакка, похоже, предоставила "кадры" для обращения в ислам государств на Яве, которые, в свою очередь, примерно в начале нового века проделали ту же работу для Тернате на Молуккских островах, откуда миссионеры отправились на соседние острова. Правители провинций гарантировали поступление доходов султанским дворам в обмен на беспрепятственное осуществление власти. "Что касается нас, управляющих территорией, — сказал один знатный человек в малайской хронике, — то какое вам до этого дело?... Мы делаем то, что считаем нужным, потому что правителя не волнуют трудности, с которыми сталкиваемся мы, администраторы. Он принимает во внимание только те хорошие результаты, которых мы достигаем"30.

Незадолго до своей смерти в 1478 г. суфийский проповедник Абу-аль-Мевахиб аль-Шадили обобщил то, что он назвал "принципами просветления" — "Каванин Хикам аль-Ишрак". Суфии, по его мнению, были элитой, а другие были "людьми отклонений и новаторства"31. Каждое из его изречений начиналось с текста из Корана. Мистический опыт был подобен воспоминанию. Чтобы "погрузиться в море единения" с Богом, мистик должен был отбросить все мысли о его свойствах, сконцентрироваться на его сущности, и "тогда расстояние, которое существует между ним и вами, исчезнет"32. Аль-Шадили призывал отказаться от интеллекта, рассудка, экспериментов и авторитета 33. Потерять представление о Вселенной. Практиковать постоянное покаяние, поскольку "покаяние обычных людей — это преходящее настроение". Суфии смогли приблизиться к просветлению, потому что они осознали власть зла над собой и необходимости покаяться в нем. Автор цитировал как Евангелия, так и Коран 34.

Аль-Шадили рекомендовал ночные бдения как средство отождествления с Богом. "Мысль о том, чтобы быть стражем Истины, пришла в сердце слуги, который был одинок среди людей". "В сердце и мыслях тоскующего человека промелькнул проблеск великолепия и красоты любимого человека, который превратил его в человека, околдованного колдовством вавилонян: все это произошло, когда его тоска и соловьиное пение радости вырвались на свободу". Автор часто прибегал к образам из мистического репертуара, общего для многих культур и опасного в исламе, — уподобляя переживание Бога физической любви, языческой магии и даже опьянению. Мистическое переживание охватило его в саду, когда зашелестели деревья:

Ветры единения с ними дули на рассвете,

С порывами тоски в сердце.

Ветвь любви взволновала меня радостью,

Когда плоды любви падали тут и там.

Солнца единения своими пронизывающими лучами

Пронзали пологи вуалей.

Чистая радость озарила нас, и так засиял

Сострадательный лик, рассеявший всякую вину 35.

В то время как Колумб начинал подготовку к своему первому трансокеанскому путешествию, на территории современного Афганистана скончался один из величайших мистиков того времени. Нур ад-Дин Абд ар-Рахман Джами был непревзойденным поэтом — последним великим персидским поэтом, как говорят некоторые, и биографом длинного ряда суфиев. Он был одним из самых знаменитых интеллектуалов того времени, чья слава в Азии была шире и глубже, чем та, которой мог бы достичь в то время любой герой Возрождения в узких рамках христианского мира. Правители Османской империи и наследники монгольских ханов безуспешно соперничали за его услуги политического советника: он предпочитал заниматься искусством и медитацией. Некоторые из его работ были переведены на китайский язык и в течение следующих двухсот лет оказывали значительное влияние как на буддийский, так и на мусульманский мистицизм. Помимо рассказов о своих мистических переживаниях, он написал толкование мистических принципов, названное "Размышления" (Lawa'ih). Чувства затуманивали реальность. Личность отвлекала: "Попытайся скрыться, — рекомендовал он, — от собственного взгляда"36. Обучение было ловушкой — суждение, которое поддержали бы многие францисканские мистики в Европе. "Как может любовь, — вопрошал он, — появиться на страницах ваших книг?"37 Он согласился бы с большинством западных мистиков в другом вопросе: мистикам следует остерегаться потакания своим желаниям и превратить любовь в практику. Джами советовал: "Не считай Реальное чем-то отдельным от мира, ибо мир находится в Реальном, а Реальное в мире — это не что иное, как мир"38. Однако его цели были потусторонними. Мир едва ли стоил того, чтобы о нем размышлять. Он отмахнулся от этого, пожав плечами — почти с ухмылкой — от скуки: "Я сыт по горло всякой красотой, которая не вечна"39. Джами осознавал, что уничтожение означает затмение сознания: "Уничтожение уничтожения включено в уничтожение.... Если ты чувствуешь себя на волосок от гибели и говоришь о пути уничтожения, ты сбился с дороги"40. Даже религия не имела значения для мистика, для которого "уничтожение — привычка, а нищета — правило". Когда вы достигаете единения с Богом, зачем общаться с муллами? Такая же мысль приходила в голову христианским мистикам.

Признанным шедевром Джами стала его последняя чрезвычайно длинная поэма "Юсуф и Зулайха" — жгучая история любви, воплощающая в себе учение, придуманное Джами, которое, формально не нарушая догматов ислама, является сугубо личным и допускает поразительные вольности по отношению к Корану. Он берет кораническую историю о Юсуфе — библейском Иосифе — и соблазнительнице, с которой он столкнулся, спасаясь от жестоких братьев, и превращает ее в трактат о любви как своего рода лестнице Вефиля — средстве восхождения к личному единению с Богом. Автор начинает с обращения к читателям, ищущим мистического опыта. "Уйди и познай любовь, — советует он. — А затем вернись и спроси меня". Любовный союз — это путь к единению с Богом, "оживляющим сердце и наполняющим душу восторгом". Зулайха впервые видит своего будущего возлюбленного в настолько ярком видении, что вожделение мешает ей полюбить его по-настоящему. Пока мир восхищается его великолепием и красотой, его жена терзается упреками и жаждет смерти. Если бы она постигла внутреннюю форму, вместо того чтобы обнимать тело, которое ее скрывает, она бы обнаружила, что супружеская любовь может быть средством восхождения к Богу.

Она начинает понимать мистические истины — возможности самореализации через погружение в любовь, но чувственность мешает ей. Джами говорит: "Пока любовь не достигла совершенства, единственной заботой влюбленных является удовлетворение желания... Они охотно колют возлюбленных сотней шипов". Зулайхе предстоит пройти через череду страшных очищений, которые подобны классическим стадиям мистического восхождения: отчаяние, отречение, слепота, забвение. Она терпит неоднократные отказы со стороны Юсуфа и теряет все, что когда-то имело для нее значение — свое богатство, красоту и зрение — прежде чем влюбленные смогут соединиться. Зулайха постигает мистическую истину:

В одиночестве, где обитало безымянное Существо,

И вся вселенная все еще дремала,

Сокрытая в эгоизме, Одно Существо было

Свободно от "Я" или "Ты" и удалено

От всей двойственности; Высшая Красота,

Проявленная только в себе

Своим собственным светом, но наделенная силой пленять

Души всех; сокрытая в Невидимом,

Чистая сущность, незапятнанная ничем дурным 41.

Плотская любовь разбивается, как глиняный идол. Настоящая красота Юсуфа вновь поражает его возлюбленную, словно свет, настолько ослепительный, что он, кажется, теряется в нем.

Из Вечной Красоты, возникшей

Из обителей чистоты, чтобы освещать

Миры и все души, обитающие в них.

Один луч упал из Него на вселенную

И на ангелов, и этот единственный луч

Ослепил ангелов, так что их чувства затуманились

Подобно вращающемуся небу. В различных формах

Каждое зеркало отражало это, и повсюду

Ему воспевали хвалу с новой гармонией.

Херувимы, восхищенные, искали песни

Восхваления. Духи, исследующие глубины

бескрайних морей, в которых плавают небеса

Подобно маленькой лодке, в унисон восклицали:

"Хвала Господу всей вселенной!"42

Я подозреваю, что в наши дни большинству людей будет трудно воспринимать мистицизм как нечто современное. Он был, по крайней мере, вратами в один из величайших особняков современности: обостренное чувство собственного достоинства — индивидуализм, иногда граничащий с нарциссизмом или эгоизмом, который отодвигает общество на второй план в наших приоритетах. Без роста индивидуализма было бы трудно представить мир, организованный экономически в соответствии с "осознанными личными интересами" или политически по принципу "один человек — один голос". Современные романы о самопознании, современная психология, ценности, связанные с личным благополучием, экзистенциальная тревога и зацикленность на себе — все это было бы немыслимо для "моего поколения". Освобождение от самоотречения должно было начаться — или, по крайней мере, иметь одну из отправных точек — в религиозном мышлении, потому что благочестивые институты в средние века были главными препятствиями на пути самореализации. Бдительность прихожан обуздывала желание. Коллективное стремление к спасению ослабляло силу отдельной личности. Авторитет религиозных условностей преобладал над индивидуальными суждениями. Мистицизм был способом преодолеть эти ограничения. Для верующих, имеющих прямую связь с Богом, официальная религия не нужна. Таким образом, суфии, католические и православные мистики и протестантские реформаторы — все они были в некотором смысле вовлечены в один и тот же проект: активизировать синапсы, которые связывали их с божественной энергией; освободить себя для принятия собственных решений; поставить духовенство на должное место. Какой бы ни была современность, ее частью является высокая оценка личности. Роль мистиков в создании современности часто упускается из виду, но, научив нас осознавать свою индивидуальность, они помогли нам стать современными.

Примечания

1. R. H. Major, ed., India in the Fifteenth Century (London: The Hakluyt Society, 1857), 7-13.

2. S.-S. H. Tsai, Perpetual Happiness: The Ming Emperor Yongle (Seattle: Univ. of Washington Press, 2001), 178-208.

3. J. Duyvendak, "Chinese Maritime Expeditions," 399-412; T. Filesi and D. Morison, eds., China and Africa in the Middle Ages (London: Frank Cass, 1972), 57-61.

4. Duyvendak, "Chinese Maritime Expeditions," 399-406.

5. L. Levathes, When China Ruled the Seas (New York: Scribner, 1994).

6. Ma Huan, The Overall Survey of the Ocean's Shores, ed. J. R.V. Mills (Cambridge: The Hakluyt Society, 1970), 69, 70, 179.

7. E. L. Dreyer, Early Ming China (Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press, 1982), 120.

8. Kuei-Sheng Chang, "The Ming Maritime Enterprise and China's Knowledge of Africa Prior to the Age of Great Discoveries," Terra Incognita 3 (1971): 33-44.