Сформулировав принципы Священного союза, Александр I сам связал себе руки на Балканах: более легитимного монарха, чем султан, и придумать было трудно; династия Османов насчитывала 500 лет законного правления. Возвращаться к активной «екатерининской политике» было затруднительно по идеологическим соображениям. Не менее, а может быть и более веской причиной, побуждавшей к сдержанности в сношениях с Высокой Портой, являлось и положение самой России после наполеоновского нашествия: людские потери, истощение казны, опустошение целых губерний, пожар Москвы.
Посланник Г. А. Строганов пытался воплотить в жизнь многие статьи Бухарестского мира. Турки, негласно поддерживаемые представителями Англии и Австрии, не делали ни шага навстречу. Вопрос о сербской автономии повис в воздухе: в Дунайских княжествах назначенные султаном господари обирали население, на Средиземном море свирепствовали пираты, «союзная и дружественная» Великобритания в доверительной переписке именовалась уже «самым опасным врагом» России. Долготерпение царя, казалось, не имело границ, чего нельзя было сказать о султанских подданных. Поступавшие из Петербурга советы «вооружаться терпением и покориться своей судьбе» на них впечатления не производили.
Осенью 1814 г. в Одессе возникло тайное «Дружеское общество» («Фелики этерия»), поставившее целью освобождение Греции и вербовавшее сторонников не только на родине, но и среди многочисленной диаспоры. В качестве «высшей власти» малоизвестным купцам, основавшим Этерию, удалось привлечь генерал-майора русской службы Александра Ипсиланти, выходца из знатной фанариотской семьи. Его отец, Константин, занимал одно время валашский престол, за содействие русской армии в 1806—1812 гг. ему грозила казнь, и он вместе с семьей бежал в Россию. Очевидно, давние связи с Дунайскими княжествами, наличие там многочисленной и влиятельной греческой колонии побудили А. Ипсиланти начать восстание со вторжения в Молдавию.
В марте 1821 г. возглавляемый Ипсиланти отряд переправился через Прут. Из Ясс он отправил письмо Александру I, призывая царя вооруженной рукой прогнать османов из Европы и обрести ореол освободителя христиан.
Царя весть о восстании застала в Лайбахе (совр. Любляна) на конгрессе Священного союза. Его реакция была резко отрицательной: в то время как он обсуждал с другими монархами способы потушить революционный пожар на Пиренеях и Апеннинах, его собственный флигель-адъютант поднял мятеж рядом с российскими пределами! Царь осудил выступление, «так как было бы недостойно его подрывать устои турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества». Собравшиеся в Лайбахе реакционеры ему рукоплескали: «Мы ведем за собой императора Александра!» — торжествовал австрийский канцлер К. Меттерних.
Не оправдались расчеты Ипсиланти и на широкую поддержку местного населения в княжествах; он недоучел сложности своего положения: в глазах жителей Ипсиланти являлся отпрыском фанариотов, ставленников Высокой Порты. Не сложились у него отношения и с Тудором Владимиреску, вождем восстания, начавшегося в январе того же года. Владимиреску выступил против «тиранов-бояр», угнетавших народ, и против османского гнета, его отряды заняли Бухарест. Но, узнав о переправе турецких войск через Дунай, Владимиреску вступил с ними в переговоры и отвел своих повстанцев к Карпатским горам. Ипсиланти не сознавал, с какой осторожностью и тактом, с каким вниманием к чувствам и традициям местного населения он, фанариот, должен вести себя. Он заподозрил Владимиреску в сговоре с турками; по его распоряжению вождь валашского восстания был убит.
Этот печальный эпизод свидетельствовал о том, сколь напряженно и драматически складывались отношения в освободительном движении, сколь велики были между ними национальные и социальные противоречия, не укладывавшиеся в упрощенную схему угнетатели-османы-угнетенные христиане.
Турки расправились и с деморализованными смертью вождя румынами, и с отчаянно сопротивлявшимися эллинами. Ипсиланти бежал в Австрию, был заточен в крепость, где и кончил свои дни.
Греческая революция и русско-турецкая война 1828—1829 годов. Высеченная Ипсиланти искра вспыхнула пламенем великого восстания. В апреле 1821 г. оно охватило континентальную и островную Грецию. Турки оказались не готовы к массовому взрыву; малочисленные гарнизоны городов не выдерживали натиска повстанцев, которые пощады не знали. В ответ по всей империи прокатилась волна расправ с греками — убивали всех подряд. Восьмидесятилетнего патриарха Григория V повесили в воротах собственного дома, хотя он по приказу Высокой Порты предал анафеме свою восставшую паству. К концу 1821 г. турки держались лишь в двух опорных пунктах — Патрах и Навплионе. В январе следующего, 1822 г. делегаты из всех областей съехались в Эпидавр, провозгласили себя Национальным собранием и приняли декларацию о независимости и конституционный акт: страна объявлялась республикой во главе с президентом, провозглашалась защита личности и собственности, декларировались гражданские свободы. Влияние идей Французской революции ощущалось явственно и весомо, и в то же время сказывались неумирающие традиции древних Афин. Ответом турок явилось побоище, устроенное на острове Хиос: солдатня предала ятагану всех попавших под руку — стариков, женщин, монахов, детей. Погибла четверть стотысячного населения острова, остальных продали в рабство.
В июле 1824 г. османская армия вторглась в Пелопоннес, но отпор был таков, что бóльшая часть отряда сложила кости на месте; в боях особо отличился выдающийся военачальник Теодорос Колокотроронис. Восставшим удалось занять Афины, и над Акрополем взвился бело-голубой флаг; пала крепость Наварин.
И тут в лагере повстанцев начались раздоры. Движение было глубоко расчленено по социальному составу: его основную массу, взявшуюся за оружие, составляли крестьяне; во главе встали высокообразованные представители элиты, крупные землевладельцы-кодзабасы и богатые судовладельцы, оттеснившие скромных купцов и приказчиков, основателей «фелики этерии». Важную роль играли капитаны клефтов и арматолов, своего рода вольных стрелков, не чуравшихся грабежей и разбоя. Характерно, что в эпидаврском «органическом статуте» вопрос об избирательном праве обходился молчанием, ибо оно определяло степень демократизма будущего государства, а тут согласия не существовало.
Конфликты между кодзабасами и судовладельцами, соперничество и интриги тщеславных капитанов привели к двум гражданским войнам, сильно ослабившим движение. А султану Махмуду II удалось уступкой острова Крит и территорий в Сирии привлечь на свою сторону могущественного египетского пашу Мухаммеда Али. В феврале 1825 г. две обученные французскими инструкторами дивизии под командованием его сына Ибрагима высадились под Медоном и двинулись к твердыне повстанцев Месолонгиону (Миссолунги), предавая огню и мечу все на своем пути.
Положение греков стало отчаянным, и таковыми же — их призывы о помощи к христианской Европе. Они находили отклик; в повстанцах видели наследников Древней Эллады. Все греческое было модно в Европе: дамы расстались с фижмами и облачились в легкие, изящные платья, очертаниями напоминавшие те, в которых ходили Сафо и Аспазия, поэты и драматурги грезили Гомером и Софоклом, зодчие украшали дома ионическими, дорическими и коринфскими колоннами, залы дворцов были уставлены копиями древних скульптур, тираноборцы восхищались образами Демосфена и Ликурга, военные изучали походы Александра Македонского. Возникло множество филэллинских обществ, наиболее самоотверженные их члены отправились в Грецию повторять подвиг спартанского царя Леонида. Среди общего восторга хладнокровие сохраняли политики, не собиравшиеся крушить Османскую империю. А что могли сделать несколько сот отважных волонтеров, многих из них без знания военного дела, против многотысячной армии карателей? Без могучей поддержки извне дело греков было обречено.
Александр I, вернувшись домой, обнаружил, что остался последним рыцарем османского легитимизма, вся мыслящая Россия сочувствовала грекам. Ее дипломатия без устали сочиняла меморандумы, стараясь и легитимистскую невинность соблюсти, и капитал в виде уступок восставшим приобрести. Самый известный из этих материалов — «Мемуар об умиротворении Греции» (январь 1824 г.) предусматривал образование на ее континентальной территории трех княжеств, пользующихся внутренним самоуправлением. Константинопольский патриарх должен был представлять их интересы в Стамбуле, а султан — получать ежегодную дань. Турки отвергли демарш с порога, расценив его как недопустимое вторжение в отношении между сувереном и его взбунтовавшимися подданными; греки, еще в упоении от успехов и не сознавая, что фортуна повернулась к ним спиной, выступили с протестом, великие державы остались холодны.
В последний год царствования Александр I провел среди влиятельных послов своего рода опрос: что делать? Ответ звучал единодушно: воевать. Брать на себя многотрудную задачу дипломатической подготовки к войне пришлось уже Николаю I.
Формально на коронационные торжества, а фактически с целью разведать умонастроение нового императора весной 1826 г. в Петербург прибыл герцог А. Веллингтон. Николай в беседах с ним не скрывал, что не потерпит попрания российских интересов, торговых и политических, и не позволит раздавить Грецию. Его собеседник попытался уладить дело компромиссом, избегая войны и с наименьшим ущербом для целостности Османской империи. Итогом переговоров явилось подписание англо-русского протокола от 23 марта / 4 апреля 1826 г.: стороны брали на себя посредничество в греко-турецком конфликте на основе предоставления Греции полной самостоятельности во внутренних делах; османская собственность на освобожденной территории подлежала выкупу, а турки — выселению. Зависимость от Порты сводилась к выплате дани. Ключевым пунктом протокола был третий, предусматривавший, что в случае неудачи посредничества стороны будут считать перечисленные условия основой примирения, «имеющего совершиться при их участии, общем или единоличном, между Пор-тою и греками». Упоминание о возможности единоличных действий давало российской стороне (при его широком толковании) право на объявление войны. Открыто, во время сердечных бесед между монархом и фельдмаршалом, сей сюжет не затрагивался. Но царь, как бы между прочим, упомянул, что не желает присоединять к своим обширным владениям ни одной балканской деревни. Веллингтон заметил, что было бы целесообразно столь похвальную умеренность зафиксировать на бумаге, придав ей форму международного обязательства, что и было сделано: в самом протоколе и (с присоединившейся к двум странам Францией) в конвенции от 24 июня / 6 июля 1827 г., и в так называемом «протоколе о бескорыстии» (30 ноября /12 декабря того же года).
Трудно преувеличить значение этих актов в балканской политике России: самодержавие отказывалось от территориальных притязаний на юго-востоке Европы и соблюдало этот принцип до конца дней своих. Разумеется, бескорыстие мыслилось с большими изъянами, официальная Россия не отказывалась от стремления установить в регионе свое политическое преобладание. И все же преодоление курса на грубый захват создавало у поднимавшихся к государственной жизни народов уверенность в своей судьбе и способствовало смягчению международной обстановки.
На Блистательную Порту демарши держав впечатления не произвели. Султан свирепо расправился с янычарами, превратившимися из грозного войска в мятежную, опасную для престола силу, и счел, что готов к войне. Пытаясь спасти греков, три державы направили в Эгейское море свои эскадры. Адмиралам было предписано прервать снабжение корпуса Ибрагима подкреплениями и оружием, применяя в случае необходимости силу, но не прибегая к военным действиям. Последнее условие моряки сочли невозможным. Смотреть равнодушно на то, как у них под носом египтяне жгли селения, уничтожали посевы, вырубали сады, они не желали. Все три адмирала жаждали завоевать славу в пороховом дыму. Понять их честолюбие нетрудно: после Трафальгарского сражения 1805 г. — ни единой морской битвы! Они дали победоносный бой, разгромив турецко-египетский флот в Наваринской бухте (8/20 сентября 1827 г.).
В Петербурге в честь победы устроили фейерверк, в Лондоне не скрывали досады: у опекаемого султана взяли и сожгли корабли. По слухам, король Георг IV, награждая адмирала Э. Кодрингтона, заметил: «Я посылаю ему ленту, хотя он заслужил веревку».
Узел конфликта не политикам было распутывать, а полководцам разрубать. Российская дипломатия свою задачу выполнила: «отказ от каких-либо видов на территориальные приращения в Европе, от политики завоеваний или исключительного влияния», обязательство России «не удерживать за собой ни одну из занятых областей», полагал глава внешнеполитического ведомства К. В. Нессельроде, парализует попытки вмешательства «друзей».
Кампания 1828 г. была трудной, кровопролитной и решающих успехов российскому оружию не принесла. Появление на театре военных действий Николая I с «золотой ордой» своих приближенных спутало карты командования. В следующем году царь благоразумно остался в Петербурге. Главнокомандующий И. И. Дибич разгромил основные турецкие силы у деревни Кулевча, пала крепость Силистрия, войска стремительно прорвались через перевалы Карпатских гор, без сопротивления сдался Адрианополь. Паника воцарилась в Константинополе. Свидетель-англичанин писал: «Всяк норовил удрать подальше от широких равнин Адрианополя, и возглас «спасайся, кто может!» больше всего подходил к создавшейся обстановке». Казачьи разъезды появились в виду столицы. В штабе полагали, что занять город не составило бы труда. Но средства всегда должны соизмеряться с целью. Для достижения мира на условиях, заранее оговоренных в международных актах, врываться в Стамбул было просто вредно — это означало подрыв, если не сокрушение, всего хрупкого европейского равновесия.
2/14 сентября в Адрианополе состоялось подписание продиктованного И. И. Дибичем мира. Торжественные заверения об отказе от «приращений» в Европе подтверждались — граница по-прежнему шла по реке Прут, правда, с маленькой поправкой: к России отходили все протоки Дуная, она устанавливала контроль над устьем великой реки. Порта обязалась обеспечить свободу судоходства в Черном море и Проливах; подробно обусловливались торговые преимущества российского купечества.
Статья 5 трактата посвящалась всецело Дунайским княжествам, им предоставлялась «свобода богослужения, совершенная безопасность, народное независимое управление и право беспрепятственной торговли» с окружающим миром. К договору прилагался особый акт «об утверждении преимущества для княжеств Молдавия и Валахия». Автономия их получала признание в акте международного значения, они освобождались от обременительных поставок продовольствия Стамбулу; их обязательства ограничивались выплатой ежегодной дани. Турецкие крепости Брэила, Джурджу и Турну-Северин подлежали срытию, а мусульманское население— выселением за Дунай. Господарство становилось пожизненным, трон занимали только местные уроженцы; смещать их можно было лишь за тяжкие преступления и с санкции Зимнего дворца. Султан отказывался от вмешательства во внутренние дела княжеств и заранее давал согласие на реформы в них. После более чем столетнего перерыва возрождались национальные вооруженные силы под именем земского войска.
