Рейд Мейленфант:
Экипаж корабля "Джерард К. О'Нил", вырвавшись из водоворота людских страстей, устремился во тьму.
Спустя всего пару дней, когда еще были видны облака и сине-зеленые океаны Земли, ее диск уменьшился до размеров Луны, если смотреть на нее с поверхности планеты. А на следующий день он стал еще меньше. Понадобится девяносто дней такого феноменального путешествия, чтобы добраться до Круутни, который двигался по своей особой орбите на расстоянии шестьдесят пять миллионов километров от дома.
Небесная механика траектории корабля была сложна.
И Земля, и Круутни совершали оборот вокруг Солнца примерно за год. Круутни, двигаясь по своей эллиптической орбите, двигался чуть быстрее. Это означало, что "О'Нил" должен был перескочить между двумя движущимися небесными телами, как ребенок, перепрыгивающий с одной карусели на другую. После толчка, полученного от разгонного блока, корабль двигался по своей собственной орбите независимо от Земли по вытянутому эллипсу, который пересекал орбиту Земли.
К тому времени, как они доберутся до Круутни, корабль опережал бы Землю примерно на двенадцать градусов: двенадцать из трехсот шестидесяти, то есть на одну тридцатую окружности орбиты планеты.
Мейленфанту нравилось думать, что он опережает своих земляков на пару недель.
Первые приступы укачивания он лечил с помощью "Скоп-Декса" [средство НАСА от морской болезни] и был рад, когда смог отучить от него свою команду из-за вызываемой им сонливости. Все они страдали от проблем, связанных с низкой гравитацией, таких как отечность лица и раздражение слизистой носа, вызванные перераспределением жидкости в организме. Из-за того, что организм не мог приспособиться к новым условиям, они слишком часто ходили в туалет, а их сердца, которым приходилось меньше работать, расслаблялись. И так далее. Несмотря на искусственную гравитацию и режим тренировок, который он им назначил, их мышцы атрофировались, сердце уменьшалось в размерах, а костная ткань истончалась.
Все это, конечно, было ожидаемо и вполне объяснимо. Но легче от этого не становилось. По сути, большая часть процесса дезадаптации произошла в первые девять часов пребывания в космосе, когда они еще находились на орбите Луны. А после завершения основной миссии, после двухсот дней в космосе, все они еще несколько месяцев будут ходить с тростью.
Такова жизнь.
Он загружал Корнелиуса и Эмму тренировками с медицинским оборудованием. Они отрабатывали простые вещи, такие как сердечно-легочная реанимация, применение дефибриллятора, использование таких препаратов, как бикарбонат натрия. Он ознакомил их с лекарствами, которые были на корабле, а также с препаратами крови. Были и более сложные упражнения, такие как экстренная трахеотомия и установка внутривенного катетера (лучше всего для этого подходят подкожные вены на внутренней стороне бедра).
Конечно, сам он не был медиком. Он во многом полагался на записи и компьютерные симуляции, чтобы не сбиться с верного пути.
Но и Корнелиус, и Эмма были умными людьми. Они оба быстро поняли, в чем суть их подготовки: в случае реальной чрезвычайной ситуации мало что можно будет сделать. Одна серьезная травма, скорее всего, приведет к тому, что у них закончатся медикаменты. И даже если состояние пациента, кем бы он ни был, удастся стабилизировать настолько, чтобы его можно было спасти и доставить домой, остальным придется тащить на себе недееспособного инвалида до самой Земли.
Мейленфант не стал делиться с остальными полученными им знаниями об эвтаназии и о том, как провести вскрытие, соответствующее научным и юридическим требованиям.
К счастью, в первые недели все были в достаточно хорошей форме.
Но как только эйфория от запуска и новизна миссии сошли на нет, все трое взрослых, включая Мейленфанта, погрузились в чувство глубокой изоляции. Он этого ожидал. Он прошел психологическую подготовку, основанную главным образом на российском опыте длительных космических полетов. Корнелиус, например, словно замкнулся в своем собственном мирке, и его странная, сглаженная личность отделяла его от остальных, как второй скафандр. Мейленфант старался как можно меньше с ним общаться.
Однако сильнее всего общая депрессия сказывалась на Эмме.
Как ни странно, когда он смотрел ей в глаза, ему иногда казалось, что ее там нет, что на него смотрит лишь часть той Эммы, которую он знал, и смотрит с недоумением. "Как я здесь оказалась?" Это было понятно. В конце концов, он похитил ее без предупреждения.
Было бы неплохо, если бы здесь, на "О'Ниле", ей было чем себя занять. Но кроме домашних дел и тренировок, настоящей работы для нее не было. Конечно, у него были электронные книги, но он взял с собой только технические руководства и несколько книг для ребенка... За всю свою жизнь он не прочел ни одного романа, даже в пожелтевшей бумажной обложке. Конечно, можно было бы без труда загрузить что-нибудь с Земли, но, хотя отчеты и телеметрические данные, которые он ежедневно скачивал, наверняка попадали в руки специалистов НАСА по дальнему космосу, никто там, на Земле, похоже, не собирался с ним связываться.
Он пытался справиться с чувством вины, которое не давало ему покоя.
Он чувствовал, что должен был взять ее с собой по целому ряду причин. И до сих пор так считал. Но в критические моменты в Мохаве было бы так легко оттолкнуть ее. Не отнимать у нее жизнь.
Если бы не его Секрет, возможно, они были бы чуть более откровенны друг с другом. Конечно, если бы не Секрет, их бы здесь вообще не было.
Но что сделано, то сделано.
Как бы то ни было, он отказался тратить процессорные мощности на программы электронной терапии и прочую современную хрень, которую считал дурманящей, несмотря на рекомендации множества "экспертов" во время планирования миссии. Правда в том, что он знал, что здесь нет экспертов, потому что никто раньше не заходил так далеко. Им просто придется справляться, учиться по ходу дела, поддерживать друг друга, как это всегда делали исследователи.
Однако он беспокоился о ребенке. Даже несмотря на то, что Майкл напугал его до полусмерти. Откуда бы это ни взялось, парень, конечно, не был в этом виноват...
Полет в открытом космосе был, в конце концов, совершенно необычным — даже для Мейленфанта, который чувствовал, что всю свою жизнь готовился к этому.
Иногда можно было забыть, что они заперты здесь, в этом крошечном металлическом пузыре, где нет ничего, кроме нескольких кусков плавающей скалы, которые казались все менее и менее значимыми по мере того, как они удалялись от Земли.
Но в большинстве случаев все казалось странным.
Если он шел слишком быстро по "мясной" палубе, то чувствовал, как в него врезается сила Кориолиса, призрачный боковой толчок, заставляющий его пошатнуться. Даже когда он умывался или пил, вода в миске колыхалась огромными ленивыми волнами, пульсируя, как липкое вязкое масло. Когда он погружал в нее руки, она казалась такой же, как всегда, но прилипала к коже большими каплями и лентами, так что ему приходилось соскребать ее и выливать обратно в миску.
И так далее. Все было странно. Иногда ему казалось, что он не справляется, что не может понять механику или логику окружающей среды. Возможно, думал он, именно так Майкл чувствует себя все время, живя в этом непостижимом, раздробленном мире.
Какое облегчение — забраться на свою койку, закрыть глаза, пристегнуться, отгородиться от всех раздражителей и попытаться почувствовать себя нормально.
Но даже здесь, в глубоком космосе, где не было никаких внешних раздражителей, он все равно что-то ощущал: эволюцию собственных мыслей, чувство хода времени, когда он двигался по течению в будущее, самое глубокое, самое сокровенное чувство из всех.
Наука не могла его описать. Законы физики обратимы во времени: они с одинаковым успехом действуют как в прямом, так и в обратном направлении. Но в глубине души он знал, что для него время необратимо, что он обречен на путешествие в один конец, в будущее, в самую дальнюю точку по течению.
Как же это было странно и в то же время успокаивающе.
Он погрузился в сон.
Электронный представитель фонда Милтона:
Всех нас огорчает, что общая психологическая реакция на новости о будущем сосредоточена на детях из "синих". Вы должны понимать, что школы фонда всегда работали не только над развитием детей, но и над их защитой.
Когда о природе детей стало известно широкой общественности и были основаны школы, это поначалу принесло пользу всем заинтересованным сторонам. Семьи начали понимать, что они не одиноки, что их сверхразумные дети — часть чего-то большего. Но, в конце концов, мы многого о детях не понимаем. Например, их одержимость синими кругами.
Существует множество теорий, объясняющих происхождение детей, их внезапное появление в мире. Возможно, это какой-то яркий пример морфического резонанса. Возможно, они инопланетяне. Возможно, представляют собой эволюционный скачок — может быть, среди нас живут Homo superior, солдаты из будущего, которые поработят нас. И так далее.
Возможно, это истерика. Но люди боятся.
Сначала общий страх проявлялся неявно: окружающие сообщества, как правило, избегали школ, лишая их ресурсов и доступа к местной инфраструктуре, блокируя разрешения на расширение и тому подобное.
В последнее время ситуация ухудшилась. Намного хуже.
Школы фонда в больших и малых городах по всей планете — здания, их персонал и учащиеся — подверглись нападениям. Несколько детей получили ранения, один ребенок погиб.
И даже за пределами школ, в семьях, мы знаем, что родители отвернулись от своих собственных детей.
Мы глубоко сожалеем о нескольких неприятных инцидентах в школах фонда. Мы старались обеспечить высочайшее качество нашего надзора за детьми. Однако я должен подчеркнуть, что фонд Милтона не имеет прямого контроля над школами. Школы являются независимыми учреждениями, управляемыми в соответствии с национальной и региональной политикой в области образования; мы не несем за это ответственности. На самом деле мы приняли меры по смягчению условий содержания многих детей.
Мы не против закрытия наших школ, передачи детей под федеральную опеку. Легко осуждать. Но что нам делать?
К тому же некоторые из худших школ были американскими.
О, вы этого не знали?
(Имя и адрес не разглашаются)
Сэр,
В этих колонках и других изданиях было много предположений о происхождении так называемого феномена "синих" детей.
Возможно, это просто статистическая случайность — может быть, эти супердети всегда были среди нас, просто мы их не замечали. Некоторые, конечно, считают, что "синие" дети имеют какое-то сверхъестественное или даже божественное происхождение. Мне кажется более вероятным, что они — мутанты, появившиеся в результате экоколлапса.
Например, многие дети с трудом переваривают белки, такие как казеин и глютен, содержащиеся в коровьем молоке и пшенице. Эти белки расщепляются не на аминокислоты, а на пептиды, которые могут влиять на гормоны и нейромедиаторы, необходимые для развития мозга. Возможно, дело именно в этом. Кроме того, мы, похоже, страдаем от параллельной "эпидемии" нарушений развития, включающей синдром дефицита внимания, гиперактивность и дислексию.
Какова бы ни была правда, я считаю, что фокус дискуссии должен сместиться с вопроса о происхождении этих детей на вопрос об их будущем.
Я считаю, что эти дети представляют собой разрыв в истории нашего вида. Если они действительно превосходят нас и если их гены передадутся потомству, то они станут самой большой угрозой нашему выживанию со времен ледникового периода.
Выход из этой ситуации очевиден.
Первый. Существующих детенышей необходимо стерилизовать, чтобы предотвратить их размножение и дальнейшее распространение.
Второй. Необходимо разработать тесты (возможно, они уже существуют) для оценки потенциала развития ребенка еще в утробе матери. Такие тесты должны применяться — как на национальном, так и на международном уровне — при каждой новой беременности.
Третий. Плоды, не прошедшие тесты, то есть обладающие "синими" характеристиками, должны быть немедленно уничтожены.
Это нужно сделать без сантиментов и с максимальной эффективностью, пока дети не набрались сил, чтобы остановить нас.
Сейчас они маленькие, слабые, несформировавшиеся и уязвимые. Но так будет не всегда.
Это будет непросто. Если правительства не прислушаются, действовать придется нам, народу. Любые санкции оправданы с моральной точки зрения. Настало время расового выживания, решающий момент.
Я бы хотел отметить, что мы вышли из кризиса ледникового периода, став сильнее и способнее как вид. Так что мы должны снова очистить свои души. Это должны быть не мрачные дни, а время славного, светлого очищения.
Перейдем к схожей проблеме — улучшенным головоногим моллюскам...
Берт Липпард:
Теперь мы все увидели будущее. То, о чем говорил Рейд Мейленфант. Черт возьми! Единственное, в чем мы можем быть уверены, — это в том, что люди, то есть мы, не сможем с этим справиться.
Мы не должны бояться "синих". Они просто умнее нас, вот и все. Ну и что? В любом случае большинство людей умнее меня.
Я говорю, что мы должны отдать им нашу власть. Скорее один "синий" ребенок будет править миром, чем тысяча так называемых демократов. Я буду работать с ними, когда настанет день.
Я говорю это. Будущее за "синими". Любому, кто хоть пальцем прикоснется к ним, придется отвечать передо мной.
Маура Делла:
Маура прилетела в Су-Фоллс и провела там ночь.
Следующее утро выдалось ясным, с огромным небом. По своей прихоти она дала своему водителю выходной. Она тронулась в путь, направляясь в Миннесоту. Миновав Уортингтон, она свернула в Айову. Солнце стояло высоко и ярко сияло в голубом безоблачном небе. Она проехала мимо огромных полей рапса и кукурузы. Здесь были фермы, обрабатывалась земля, и люди жили в таких же домах, в каких жили их прадеды. Даже логотипы агрохимических корпораций, нарисованные генными инженерами на кукурузных полях, сегодня казались ненавязчивыми.
В эти дни уныния и экологической катастрофы, после долгого пребывания в оранжевом смоге Вашингтона, она забыла, что подобные места все еще существуют. И в ее округе тоже.
Неужели все эти мейленфантовские штучки — разговоры о будущем, послания из прошлого, катастрофа Картера, судьба человечества — были всего лишь несбыточной мечтой? Если нет никакой связи между грандиозными мечтами о будущем и повседневной реальностью, между скромными, но благородными устремлениями жителей Айовы, то можно ли сказать, что в них есть хоть какой-то смысл?
Мне нужно проводить здесь больше времени, — подумала она.
На самом деле, может быть, ей уже пора на покой — не через пару лет, а прямо сейчас.
Конечно, она была слишком стара для собственных детей, но не для побеленного фермерского дома и пары лошадей. В любом случае, заглянув в свое сердце, она поняла, что никогда по-настоящему не хотела детей. Она видела, как дети сваливаются на голову и разрушают жизни людей, словно визжащие нейтронные бомбы. Она была достаточно честна с собой, чтобы признать, что слишком эгоистична для этого; ее жизнь, ее единственная жизнь принадлежала только ей.
