Он взял её руки в свои, и впервые за эти дни Регина не отдернула их, не залилась слезами, только пальцы её судорожно обвились вокруг его запястий.
— Не бойся, теперь всё будет хорошо. Я всегда буду рядом. Если только ты позволишь, моя любовь исцелит твою душу, мои поцелуи смоют память о той ночи с твоих губ. Что бы ни случилось с нами, какой бы выбор ты ни сделала, я буду любить тебя до последнего вздоха и даже дольше.
Регина блаженно закрыла глаза и уткнулась лбом ему в плечо. Она любила Луи, но эта любовь была мукой, рядом с ним ей становилось больно дышать и сердце горело, как ведьма на инквизиторском чадном костре. К Филиппу она испытывала почти сестринскую нежность и лишь изредка просыпалась в ней женщина, желающая именно этого мужчину, потому что только он окружал её теплом и покоем, только в его руках огонь переставал пожирать её душу и тело, и сердце стучало трепетно и ровно, а не билось молотом о грудную клетку. В его объятьях Регина забывала о боли и всех своих страхах, она уже не чувствовала себя навсегда погубленной грешницей, а просто любимой и желанной, и почти счастливой. О, если бы это де Лорж был её братом, а Бюсси её женихом! Если бы судьба не сыграла с ней такую жестокую шутку!
Она немного помолчала, потом спросила:
— Мы скоро приедем?
— Завтра ты увидишь зелёные виноградники моей родины, — прошептал Филипп в нежное розовое ушко и неслышно коснулся его губами.
Регина вздрогнула, но не сделала даже попытки отстраниться. Филипп с облегчением вздохнул — она начинала выздоравливать.
В замок де Лоржа они приехали уже в сумерках. Регина даже не взглянула ни разу ни на что. Как показалось Филиппу, она даже не запомнила, в какую комнату он привёл её. Вышедшую их встречать кузину Филиппа Анну Лаварден она вообще проигнорировала. У него похолодело внутри: так непохожа была эта застывшая и безучастная ко всему девушка на любопытного, открытого всему миру, непосредственного чертёнка, который носился по всему Парижу, допьяна глотая воздух свободы и во все глаза глядя на дома, мосты, улицы, прохожих. Ещё неделю назад Регина, попади в огромный старинный замок, облазила бы его от башен до погребов, перезнакомилась со слугами, деревьями и лошадьми. А сейчас она не видела ничего. Молча вошла в отведённую ей комнату, так же молча дала служанкам себя раздеть, поела без аппетита и свернулась калачиком на постели.
Филипп сидел в большом зале перед тлеющим камином и потягивал чёрно-красный кларет из фамильного серебряного кубка. В красных всполохах углей мерещились ему дикие, неестественные сцены того, что, по рассказам Жуайеза, сотворил с Региной король. Королевский фаворит, этот безусый юнец, видимо, только в ту ночь и повзрослел, и теперь винил себя за то, что напился до скотского состояния вместе с Шеманталем и д'Эперноном и едва не стал участником этого постыдного преступления. Он ведь действительно верил в то, что графиня де Ренель — распутница и ведьма, умело носившая маску чистого и светлого создания. Он всё воспринимал, как обычную лицемерную игру придворной шлюхи, возмечтавшей о месте королевской фаворитки. Так говорили все в окружении короля. Так говорил и сам Жуайез, выросший в атмосфере лицемерия и разврата. Пока не увидел неподдельный ужас в глазах графини, спрятанный за отчаянной решимостью сражаться до последнего. Филипп и сам всегда знал, что Регина невероятно храбрая и гордая женщина. Только в ту ночь её сломали. Шарль перехватил его руку, когда он собрался отхлестать Жуайеза по щекам. "Не нам его судить, — сказал непривычно серьёзный Майенн, — он сам себе вынес приговор. Он знает свою вину. Но он единственный оказался рядом с графиней в трудную минуту и спас её. А где мы с тобой были?". Где они все были? Бюсси добывал воинскую славу, красовался на редутах. Майенн пил в кабаке после очередной ссоры со старшими братьями. Герцогиня Монпасье развлекалась с своим гугенотом. А сам де Лорж готовился к отъезду в Бордо и радовался тому, что Регина согласилась стать его женой, во всяком случае, ничего не возразила, когда он перед всеми назвал её своей невестой. И никого из них, называющих себя её друзьями и верными рыцарями, не было рядом в тот час, когда ей была нужна их помощь и защита. Никого из них с ней не было. И отныне все они будут жить с этим камнем на совести.
До сих пор при мысли об этом земля начинала качаться под ногами.
Филипп залпом допил вино и снова потянулся за бутылкой. Неслышной тенью в комнату скользнула Анна, опустилась, по привычке, на маленькую скамеечку рядом с его креслом, положила локти ему на колени и склонила голову на руки.
— Филипп, ты всегда был для меня самым лучшим другом. Ты был единственным, кто поддержал меня, когда умер мой муж. Почему сейчас ты отвергаешь мою помощь? Я вижу, что тебе плохо, что приехавшая с тобой девушка не просто тяжело больна. Её избили и бог знает, что ещё с ней сделали. По-моему, она не в себе. И ты из-за неё тоже сходишь с ума. Объясни мне, что происходит? Пожалуйста.
Он погладил пушистые волосы кузины. Помолчал. Но ему нужно было выговориться. К тому же Регине сейчас нужен был женский уход. Анна была неопытна, не слишком умна, но доброта и отзывчивость искупали сполна эти недостатки.
— Эта девушка, Регина, моя невеста. С ней случилось несчастье. Во многом вина за это лежит на мне. Меня не оказалось рядом, когда ей так необходима была защита. То, что она осталась жива — чудо. Но она сейчас на грани, её может сломать неосторожное слово, и я не знаю, как ей помочь. Знаю только, что без неё я не смогу прожить ни одного часа.
— Тогда почему ты сейчас не рядом с ней?
— Потому что я не знаю, что делать. Я растерян. И боюсь услышать упрёки в том, что не защитил её. Или что моя помощь ей уже не нужна, что сделаю ей только хуже. Моё сердце рядом с ней, но мои ноги словно приросли к полу и руки дрожат, я не в силах сделать и шага к её комнате. Наверное, я трус...
Анна поднялась со скамьи, поцеловала кузена в лоб.
— Ты не трус и никогда им не был. Ты и сам это знаешь. И если твоя девушка любит тебя, она не станет упрекать тебя во всех бедах этого мира. Но если ты и сейчас оставишь её одну, тогда она тебя точно не простит. И будет права. Она плачет и никого не впускает в комнату. Я боюсь за неё. Но ты... Ты любишь ее, и значит, найдёшь нужные слова. Иди.
Филипп посмотрел на бутылку кларета, но засомневался в его целебной силе и поставил кубок на пол. Анна была права: нельзя сейчас оставлять Регину наедине с её болью и страхом. Он поднялся в западное крыло замка, где отвели комнаты для графини, постучал в дверь. Из комнаты доносились приглушённые, отчаянные рыдания и неразборчивые вскрики, разрывавшие сердце.
— Регина, — с трудом справляясь с комком в горле позвал он, — открой. Это я, Филипп. Регина, пожалуйста, открой. Я всё равно войду, даже если мне придётся выломать эту чертову дверь.
Плач за дверью затих. Минуту-другую ничего не происходило, не слышно было ни единого звука. За эти минуты Филипп едва не поседел, он уже приготовился выбивать дубовую дверь, когда прошелестели лёгкие шаги и загремела задвижка.
В дрожащем золоте свечей на пороге стояло заплаканное, дрожащее существо и в распахнутых глазах его плескался ужас. Филипп на подкашивающихся ногах ввалился в комнату, обнимая Регину и почти выкрикнул:
— Господи, да что с тобой такое?!
— Мне страшно, — снова расплакалась она, цепляясь за его рубаху.
Он подхватил её на руки, донёс до кресла, усадил, закутал в огромный шерстяной платок, заботливо положенный перед отъездом Франсуазой. Регина уткнулась в него носом и заплакала ещё сильнее: платок отчётливо пах домом, кормилицей и прошлым безмятежным покоем. Всем тем, что уже никогда не повторится.
— Филипп, — сквозь всхлипы разобрал он, — я не хочу больше жить.
Мир рухнул. Сильная, яркая, жизнерадостная, упрямая графиня де Ренель сдавалась. И тогда Филипп восстал, бросая вызов ей самой и вспоминая уроки герцогини Монпасье, говорившей, что "победить Регину может только сама Регина". Для того, чтобы спасти эту обессиленную и гибнущую девушку нужно было вызвать к жизни прежнюю, гордую и непокорную. Он вытащил её из кресла, подтолкнул к окну.
— Смотри, — кивнул он в ночь за окном.
Во всё беззвёздное необъятное небо расцвела рваная полоса молнии. Оглушительный удар грома сотряс ночь так, что задребезжали стёкла в витражах. Дикий, похожий на вырвавшегося из Ада древнего демона ветер буйствовал в мире за стенами замка. Снова молния и снова громовой раскат. Деревья раскачивались так, словно хотели нагнуться до земли, поклониться стихии и вымолить себе жизнь. Ветер ломал их ветви, срывал с дальних крестьянских хижин пучки соломы, поднимал и катил по земле вязанки хвороста. Молнии сверкали всё чаще, так что вскоре стало светло, как днём, от их тревожного огня.
— Посмотри, — повторил Филипп Регине, заворожённой зрелищем ревущей стихии, — эти деревья вот-вот сломаются, ветер гнёт и отрывает их ветви, а самые слабые побеги вырывает из земли с корнем. Кого-то, возможно, сегодня убьёт молнией, возможно, сгорит дерево или дом, задетые ею. Через минуту начнётся проливной дождь и травы, цветы, молодые виноградные лозы просто вымоет из земли и унесёт бурлящий поток. Для кого-то эта ночь станет концом света. Но ведь жизнь не закончится сегодняшней ночью. Завтра взойдёт солнце и отогреет умытую дождём землю. Выжившие травы, напоенные досыта водой, поднимутся ещё выше и станут ещё зеленее. Утром ты увидишь, как прекрасен мир после дождя, как свеж воздух после грозы. В твоей жизни тоже была такая грозовая ночь, но ты должна проснуться и увидеть, что она кончилась. Что уже давно утро.
Но Регина упрямо мотала головой:
— Я не дерево. Я не виноград. Я была женщиной. А теперь я никто. Меня растоптали и смешали с грязью. Вы все внушали мне, что красота — моё оружие и я всесильна, что я богиня. А мне объяснили, что я — ничто. И моя красота всего лишь предмет чьих-то грязных утех. За всю жизнь никто и никогда, даже в монастыре, не смел поднять на меня руку. В ту ночь меня избили, как приблудную собаку. И король показал своим миньонам, что я не женщина. Я не хочу жить в мире, где я никто.
Филипп повернул её лицом к себе:
— Послушай меня внимательно. Ты думаешь, что только с тобой случилась беда? Что с тобой одной судьба обошлась несправедливо жестоко? И ты первая, кого уронили в грязь и унизили сильные мира сего? Но на свете каждый день кого-то избивают, насилуют, лишают жизни, чести, имущества, дома, семьи. Мир жесток ровно настолько же, насколько и прекрасен. Да, ты не заслужила такого оскорбления и такой боли. И никто этого не заслуживает. И нельзя с этим мириться и невозможно это забыть. Но раз уж так случилось, то надо научиться с этим жить. Кто знает, что ждёт тебя завтра, через неделю, через пять лет? Быть может, впереди у тебя такое ослепительное счастье, что ты и думать забудешь о случившемся. А может, тебя ждут такие испытания, что эта боль покажется ничтожной малостью. Один Бог знает, что уготовано нам. Но нельзя из страха перед будущим и от обиды на прошлое отрекаться от жизни.
Регина смотрела на него во все глаза и Филипп чувствовал, как с каждым его словом боль и отчаяние начинают потихоньку отпускать её. Теперь главное — не молчать, держать её в этом мире и не давать снова упасть в кромешную тьму пережитого кошмара.
— Я никогда никому из друзей не рассказывал, почему я не общаюсь со старшим братом. То, что сейчас ты услышишь, не знает никто, ни Луи, ни Бертран и Робер, ни Анна. Я запрятал это воспоминание на самое дно своей души, но время от времени оно вспыхивает режущей глаза молнией, когда я попадаю в похожую ситуацию. Оно преследует меня всю жизнь и заставляет ходить по кругу, словно проверяет на прочность. Наверное, Луи тебе рассказывал про Варфоломеевскую ночь. Он часто подшучивает надо мной и советует податься в странствующие монахи. Он не знает, что я просто не могу пройти мимо чужой боли, не важно, будь то больной ребёнок или покалеченная лошадь. Когда мне было лет двенадцать, мой старший брат Жак Монтгомери взял меня с собой в военный поход на гугенотов. Это было в Васее. В мясорубку, развернувшуюся в этом местечке, он меня, конечно, не пустил, я был его оруженосцем; в основном, возил срочные депеши и занимался прочей ерундой. Я возвращался в лагерь с опозданием, потому что загнал лошадь и полдороги пришлось идти пешком. Проходя через поле, где стояло наше войско, я услышал истошные женские крики. Звала на помощь какая-то девочка. Она кричала так отчаянно, так жалобно, что у меня сердце оборвалось. Ответом на её крики был издевательский хохот солдатни. Я опрометью бросился на крик, перепрыгивая через канавы и уцелевшие после битвы снопы, проломился через какой-то кустарник. Возле костра, между двух повозок с провиантом пятеро рослых бородатых солдат насиловали девочку. Я успел увидеть только растрёпанные светлые косички и ободранные острые коленки со сбившимися чулочками. Меня захлестнула такая ярость, что в глазах всё помутилось. Никогда со мной такого не случалось. Я выхватил шпагу, второй рукой поднял с землю какой-то корявый толстый сук и бросился на солдат. Я орал что-то нечленораздельное. Они настолько не ожидали, что на них кто-то нападёт в своём же лагере, что я успел двоих ранить шпагой и одному сломать спину тяжёлым суком. Как раз тому, кто навалился на девчонку. Потом они опомнились и хотели сначала вступить в драку, но потом, узнав оруженосца своего командира, растерялись. И тут подошёл мой брат. Спросил, что происходит. Я поднял с земли невесомое, худенькое создание лет десяти, покрытое слоем пыли, обрывками одежонки и кровью и показал Жаку. Я думал, что этого зрелища ему будет достаточно, чтобы наказать виновных. А он расхохотался, назвал меня сопливым идеалистом и начал втолковывать бесчеловечные законы войны. Напомнил о праве солдат на часть трофеев, о том, что "горе побеждённым". Он много чего наговорил циничного и грязного. А девочка всё прижималась ко мне и в обезумевших от ужаса глазах её не было места даже слезам. У неё не было сил ни на плач, ни на мольбы, ни на жалобы. И один вид её истерзанного тельца сказал мне больше, чем все слова брата. Я завернул её в свой плащ, молча подошёл к Жаку, влепил ему пощёчину и прилюдно отрёкся от всяческих родственных уз с подобным животным. Ту пощёчину он мне, конечно же, ещё не раз припомнил. Из лагеря я, разумеется, уехал в тот же день, добровольно. И увёз с собой девочку. Её выходили старухи в ближайшей деревне. Сейчас Николетте двадцать лет, она замужем за моим управляющим, к свадьбе я дал ей хорошее приданое и старшего сына она назвала Филиппом. Очень милая, очень смешливая розовощёкая женщина. Кстати, ужин, который ты отказалась есть, готовила она, а стряпает она изумительно. Хотя в первые недели все думали, что она тронется рассудком и вряд ли выживет. Если хочешь, завтра я тебя с ней познакомлю. И ты поймёшь, что если у десятилетнего заморыша нашлись силы и воля к жизни, чтобы пережить издевательства озверевших солдат, то графине де Ренель стыдно быть такой жалкой и беспомощной.
