Отряд зародышей

Дзюсай понял. Поблагодарив меня слабой улыбкой, послушно повернулся на бок и закрыл глаза.

Выйдя во двор, я подошёл к парням. Зелёный как раз проводил с ними стрельбы из арбалетов.

Пересказав свою беседу с монахом, я взял в руки уже заряженный арбалет и, вскинув его, выпустил болт. Звонка щёлкнула спущенная тетива и болт со свистом ушёл в цель — нарисованную на деревянном щите фигуру человека. Пролетев полсотни шагов, болт вонзился точно в центр нарисованной груди.

— А не врёт монах наш? — высказал сомнение Хорёк, — а вдруг он на самом деле — лазутчик вражий?

— Поглядим, — пожал я плечами, — сейчас мы всё равно проверить этого не можем. А ему с больной ногой у нас месяц валяться, не меньше. Может, что и прояснится за это время, — снарядив арбалет, я послал в цель следующий болт, — а пока будем приглядывать за ним да почаще с ним разговаривать. Правда, с языком у него слабовато...

— А я думаю, что если бы он шпионом был, то уж наш-то язык он бы точно знал, — высказался Дворянчик, — какой смысл посылать человека в чужую страну, если он даже не понимает, о чём местные жители разговаривают?

— А может он — прикидывается, — предположил Полоз, — в заблуждение вводит...

— Не похоже, — покачал я головой, — вроде бы и в самом деле по-нашему почти не говорит... В общем, как я вам и сказал, приглядывайте за ним, чаще с ним разговаривайте и обо всём, что услышите от него, докладывайте мне. Да виду в том, что мы в сомнениях, ему не подавайте. А там разберёмся...

Шло время. Нога монаха постепенно заживала. Да и простуда тоже довольно быстро проходила. Мы старались почаще разговаривать с ним, благодаря чему он узнавал всё больше наших слов, с заметным прилежанием и удовольствием изучая местный язык. Произносимые им слова звучали довольно забавно, с заметным присвистыванием и смягчением некоторых букв. Разговаривал он приблизительно на уровне "твоя моя не понимай, моя твоя не знай, как сказать". И при этом активно использовал мимику лица, жестикуляцию и любые подручные предметы. Но для простоты передачи его речи я буду просто пересказывать, как мы его понимали. К тому же во время разговора он всегда улыбался, о чём бы с ним не говорили. Когда Циркач, удивлённый такой манерой разговора, спросил, почему тот всегда улыбается, монах ответил ему, что в его стране есть поговорка: "Улыбка продлевает жизнь, а хмурое лицо иссушает печень". А так как печень есть средоточие жизни, то и хмуриться лишний раз не стоит, добавил он. Уж лучше улыбаться, верно!? Не согласиться с ним было невозможно, что Циркач и сделал. Кстати, борец наш с большим интересом просмотрел найденную у монаха книгу и подробно расспросил Дзюсая, что за приёмы такие изображены на картинках.

Ответ нашего гостя не мало поразил нас. Оказывается, это не приёмы какого-то неведомого нам воинского искусства, а некий путь самопознания и совершенствования, проходя по которому, человек обретает внутренний покой, умиротворённость и спокойствие духа, познаёт мир и взращивает в себе любовь ко всему окружающему.

Озадаченно почесав в затылке, Циркач перелистал книгу, нашёл подходящий, по его мнению рисунок и, ткнув в него пальцем, ехидно поинтересовался:

— Так это он, значит, от большой любви к ближнему своему мечом ему по шее рубит?

На рисунке было изображено, как один человек выкручивает другому руку с мечом и, заставив его согнуться, рубит сверху своим мечом по шее противника.

Коротко взглянув на рисунок, Дзюсай чуть заметно улыбнулся и ответил:

— Останавливая агрессию нападающего, мы тем самым отправляем его в высший мир, к вечному блаженству. Одновременно мы избавляем этот, и без того несовершенный мир от излишнего проявления жестокости со стороны непросветлённого истинным знанием злодея...

— Ни хрена себе ты завернул, — невольно восхитился Грызун, — это что же, получается, что когда я кошель у богатея на рынке подрезал, я избавлял его от излишнего груза золота, отягчающего его пояс и совесть? И тем самым спасал его душу и помогал этому миру совершенствоваться? За что ж тогда меня в тюрьму отправляли?

— Деяния твои не могут быть признаны правильными потому, что брал ты не своё и путём не праведным. Вот если бы ты смог в разговоре убедить богатого человека добром отдать тебе золото его, да потом сам раздал бы его нуждающимся, тогда твои деяния были бы признаны истинно верными.

— Ну, хорошо, — согласился Грызун, — пусть так. Но почему же тогда меня хотели упрятать за решётку только за то, что я выиграл пари? А ведь на кону стояло не много ни мало, а целых две тысячи золотых дукров!

Хорёк удивлённо присвистнул, тут же присоединившись к дружному хохоту всех окружающих. Уж мы-то знали, чего стоят пари, с Грызуном заключаемые!

— Не понимаю, — вежливо улыбнулся монах, — объясните, почему вы смеётесь?

— Поспорил я понимаешь, с одним подвыпившим купцом на эти самые две тысячи, что не сможет он монетку из тарелки с вином вытащить, а я смогу, — пустился в разъяснения Грызун, — И условия ему обговорил, что и как делать должно. Он ведь сам на это согласился! И я, понятное дело, пари это выиграл! Так он же меня ещё и мошенником обозвал, и в суд подал! И суд его правоту признал! Вот и где, спрашивается, справедливость?

— А в чём была суть спора, — поинтересовался Дзюсай, — могу я узнать все подробности?

— Э, нет! — отгородился от него ладонями Грызун, — я просто так свои секреты не раскрываю. Хочешь узнать, в чём суть, давай пари заключим. Тогда и узнаешь.

— Грызун! — предостерегающе подал я голос

— А чего, сержант? — повернул тот ко мне невинное лицо, — он же сам этого хочет...

— Грызун, — повторил я, показывая кулак, — у тебя все сами хотят. Да и денег у монаха всё равно нет. На что спорить будешь?

— На что? — Грызун озадаченно поскрёб подбородок, — А пускай он, ежели проиграет, обучит меня тем приёмам, что в книжке его нарисованы. А уж как да на что их использовать, я сам определюсь.

Дзюсай, внимательно слушавший наш разговор, попросил объяснить ему кое-что из того, что он не понял. Подумав немного, он сказал, что, мол, он с предложением Грызуна согласен. Только на случай своего выигрыша он деньги брать не будет. Не положено, мол, монаху к золоту тянуться. А потому Грызун, коли проиграет, будет все пожелания монаха исполнять. Ну, там — постирать, помыть и другое разное, по мелочи. До самого Дзюсаева отъезда с поста пограничного. Вроде слуги, в общем, будет.

Грызун, абсолютно уверенный в своём выигрыше, с лёгкостью согласился. Я, не видя в условиях пари денежной зависимости ни одного из спорщиков, тоже дал своё согласие.

— Ну, гляди, — начал Грызун, — вот монетка, видишь?

Он показал монаху серебряную монету и поставил на стол неглубокую тарелку.

— Я кладу в тарелку эту монету, — продолжал он, — и наливаю вино.

Взяв со стола кувшин с вином, Грызун влил в тарелку вино. Немного. Оно едва-едва прикрыло монетку сверху. Отставив кувшин в сторону, Грызун сказал:

— Суть дела в следующем. Нужно достать монетку так, чтоб не замочить руки в вине. Нельзя пытаться вытащить монетку ножом, вилкой или ещё каким-либо предметом, нельзя прикасаться к тарелке и переворачивать или наклонять её, чтоб вылить вино. И нельзя вино выпить. Если ты, соблюдая все эти условия, достанешь монетку, тогда ты выиграл. Если нет, то тогда это сделаю я. И ты, соответственно, проиграл!

Опираясь на стол локтями, добродушно ухмыляющийся Грызун посмотрел прямо в лицо сидящего напротив него монаха. Дзюсай, понятливо кивнув и улыбнувшись, перевёл взгляд на тарелку и задумался. Грызун тихо насвистывал и скучающе поглядывая то на монаха, то по сторонам, ждал.

Дзюсай думал не очень долго. Минуты две. Потом, не переставая вежливо улыбаться, огляделся по сторонам, встал из-за стола и, прихрамывая, подошёл к полке, заставленной всякой посудой. Покопался там, выбрал глиняный стакан и подошёл к очагу. Там он принялся греть пустой стакан над горячими углями, обернув вокруг него кусок холстины. Погрев стакан какое-то время, монах быстро вернулся к столу и, перевернув стакан днищем к верху, опустил его в тарелку рядом с монеткой.

Дальше произошло невероятное! Вино само всосалось в стакан!

Икнув от неожиданности, ошалевший Грызун на несколько мгновений лишился дара речи. Тыкая в тарелку пальцем, он лишь беззвучно разевал рот и беспомощно поглядывал то на меня, то на остальных присутствующих.

Тем временем Дзюсай, аккуратно достав монетку из тарелки, с легким поклоном и не переставая улыбаться, протянул её Грызуну. Взяв монетку, Грызун вдруг завопил:

— Да он колдун, сержант! Такого быть не может!

Я был ошарашен увиденным не меньше остальных. И, признаться, мысль о колдовстве была первой из всех, посетивших мою голову. Однако, как бы то ни было, монах спор выиграл. О чём я и не преминул сообщить Грызуну.

— Да какой там выиграл!? — возмущённо завопил тот, — речь шла о честном пари, а не о колдовских штучках!

— Ой, Грызун! Кто бы говорил о "честном пари"!? — насмешливо отозвался Цыган, — это у тебя-то пари "честные"?

— Я хотя бы не пускаюсь в колдовство, когда их выигрываю, — скорчил гримасу Грызун, — а этот...

— Проиграл — плати, — ухмыльнулся Циркач.

Монах, судя по выражению лица, не понявший и половины из всего разговора, вновь попросил объяснить, о чём речь. Когда же Циркач и я растолковали, что к чему, долго смеялся и, хлопая себя по груди ладонью, что-то говорил на непонятном языке. Отсмеявшись, он объяснил нам, что было это никакое не колдовство, а простое знание свойств и природы вещей и природных стихий.

— Как это? — не понял Грызун.

— Смотри, — сказал монах и взяв небольшое птичье пёрышко, простёр руку над очагом. Когда он отпустил перо, то оно сперва подлетело вверх, а потом плавно опустилось на горячие угли, где, вспыхнув, мгновенно сгорело.

— И чего?.. — озадаченно посмотрел на монаха Грызун.

— Воздух горячий, — пояснил тот, — когда нагревается, идёт вверх. Поэтому перо сначала и взлетело. Я нагрел стакан. Воздух из него вышел. Потом я перевернул стакан и поставил его в тарелку. Вместо ушедшего воздуха в стакан пришло вино. Вот и всё...

Грызун озадаченно кашлянул и, хмыкнув, произнёс:

— Вот зараза! Так просто... Я это запомню. Пригодится...

— Ну, а ты-то как собирался пари выигрывать? — поинтересовался Дворянчик.

— Да ладно, — попробовал увильнуть от ответа Грызун, — чего уж теперь-то?

— Давай, колись! — засмеялся Цыган, — всё равно с нами этот случай уже не прокатит. Мы теперь, по крайней мере, один способ уже знаем, как это пари выиграть.

— Да... через соломинку хотел вино высасывать и в стакан сливать, — помявшись, нехотя ответил Грызун.

— По сути, ты бы делал то же самое, что и монах, — ухмыльнулся я, — заполнял вином высосанный воздух. Так что — всё честно. Пари ты проиграл. И с этого момента поступаешь в услужение нашего гостя. Но только в свободное от службы и обучения время, — предупреждающе добавил я.

Тяжело вздохнув, Грызун повернулся к Дзюсаю:

— Ну, говори, чего делать-то?

Дзюсай приподнял стакан, стоявший до сих пор в тарелке. С тихим хлопком из него обратно в тарелку выплеснулось вино.

— Надо помыть, — улыбнувшись, сказал монах.

Грызун молча взял со стола посуду и вышел на двор. Протерев там всё снегом, он вернулся обратно, поставил тарелку и стакан на полку и повернулся к монаху в ожидании следующего задания. Тот покачал головой и сказал:

— Спасибо. Больше ничего не надо. Ты свободен.

— В смысле? — не понял Грызун.

— Совсем, — пояснил монах, — ты свой долг исполнил.

Мы все озадаченно переглянулись. Видя наше общее недоумение, Дзюсай продолжил:

— Я только хотел показать, что не стоит всегда надеяться только на свою силу. Любую: силу тела, силу ума или силу духа. Всегда можно встретить другого человека, обладающего ещё большей силой, чем вы. И поэтому нужно быть всегда готовым не только к победе, но и к поражению. Чтобы встретить его с достойным лицом. Это помогает легче переносить удары судьбы... Помните об этом!

Прошёл месяц с тех пор, как монах Дзюсай поселился у нас. Он уже почти выздоровел, но был ещё слаб после перенесённой болезни. Едва только он начал ходить, как тут же принялся дважды в день, утром и вечером, исполнять какой-то плавный, протяжный танец, порой напоминавший мне движения человека, бьющегося без оружия, а порой — различных животных и птиц. Когда я поинтересовался, чем это он занимается, монах ответил мне, что это такие специальные движения, которые укрепляют и восстанавливают тело человека и какую-то там его внутреннюю энергию. Якобы, чем сильнее эта энергия, тем здоровее человек. Я из всего сказанного понял только то, что это поможет его выздоровлению. Ну, а коли так, решил я, то и пускай себе танцует.

Но ещё больше всех нас поразило, когда он однажды вечером вытащил из маленького деревянного пенала, который мы нашли в его мешке, те самые непонятные иглы и начал их в себя втыкать.

У Одуванчика, первым увидевшего столь поразительное действо, глаза полезли на лоб от изумления.

— Ты чего это делаешь!? — потрясённо завопил он, — Мы его тут лечим, понимаешь, а он иглами в себя тычет! Помереть захотел?

Привлечённые его криком, подошли и остальные, в том числе и я.

Увиденное заставило меня невольно содрогнуться, а по спине пробежал предательский холодок.

У монаха, воткнутые в тело (даже в нос и уши!), уже торчали несколько иголок. А он, как ни в чём не бывало, продолжал втыкать всё новые и новые.

На мой вопрос, чем это он тут занимается, Дзюсай, улыбаясь по своему обыкновению, ответил, что лечение иглами — это очень древнее искусство. Оно позволяет восстановить движение в теле той самой "ЦИ" — внутренней энергии. Что, в свою очередь, приводит к выздоровлению всего организма.

Немало подивившись такому необычному и болезненному, с нашей точки зрения, способу лечения, мы оставили монаха в покое. В конце концов, решили мы, если уж хочет человек в себя иглами тыкать, то это его личное дело. На том и успокоились.

Санчара же, узнав об этих иглах от Зелёного, примчалась к нам на пост при первой же возможности и полдня просидела с монахом, подробно расспрашивая, каким образом эти иглы помогают в лечении. Уехала она от нас уже под вечер в глубокой задумчивости, сказав мне на прощание, что монах этот, судя по тому, что она услышала — великий знаток всяческих лекарских тайн и знаний. В общем, что ни день, монах удивлял нас всё новыми своими познаниями и взглядами на жизнь.

Однако ещё больше он удивил нас, когда однажды утром он вышел на двор по пояс голый и со своим мечом в руке. Выйдя на середину утоптанной площадки, он на несколько мгновений замер, держа меч за рукоять обратным хватом и остриём вверх. Потом, чуть дрогнув, плавно скользнул вправо и — начал свой танец. Не такой, как я видел прежде, плавный и текущий. А — быстрый и резкий. Движения его порой были почти неуловимы, а порой он как бы застывал на месте, приноравливаясь к следующему движению. И опять — короткий рывок, взрыв ударов и блокировок и попять — короткая заминка. Он двигался по какой-то странной, не привычной мне линии боя, то начиная закручивать круг, то опять выходя на прямую линию...