Я снимаю с плеча пеньковую бухту троса с увесистой грушей легости, внутри которой грамм двести свинцовой дроби, захлестываю ее конец за ближайшую утку и, оставив на палубе большую часть шлагов, беру оставшиеся в левую руку.
Потом, по команде Олега, раскручиваю увесистую легость и запускаю все в воздух. Распускаясь спиралью, снасть со свистом рассекает воздух и приземляется в дальнем конце причала.
— Во-во! — орут с дебаркадера. Сегодня уже лучше!
Обижаться не приходится. Каждый из сидящих там, в свое время не один год оттрубил на флоте, и мы относимся к заводским с уважением.
— Давай по нам! — советуют после очередного броска зрители. — Легостью в промежность! — и дружно гогочут.
— Давай, — согласно кивает Олег, и я прикидываю расстояние до дебаркадера.
Туда метров сорок и попутный ветерок. Докину.
— Лови, дядя! — кричу я, и легость уносится к цели. Через секунду на посудине что-то звякает, и за борт летит каска.
-Го-го-го! — надрываются работяги, кто-то пронзительно свистит, а я подтягиваю сброшенный с дебаркадера бросательный
Потом гогот замолкает, и зрители делают нам какие-то знаки.
Оборачиваемся.
На причале, у трапа, стоят командир со старпомом.
— Ко мне! — слышится оттуда.
Переглянувшись, рысим с Олегом на причал.
— Товарищ капитан 1 ранга! — бросает он к виску руку. — Проводится тренировка по подаче бросательного. Старшина команды мичман Ксенженко!
— Добро, — кивает тот дубовыми листьями на козырьке фуражки. Сколько метров до дебаркадера?
— Метров сорок, — косится в ту сторону Олег.
— Да нет, пожалуй все полста будет, — авторитетно заявляет старпом.
— Вот так и надо кидать, — по доброму щурится на меня командир. — Далеко и точно. Объявляю тебе внеочередное увольнение.
Примечания:
— "бычок" — командир боевой части на корабле.
— шлаг — набираемая для броска петля бросательного конца.
— легость — плетеный мешочек со свинцовой дробью на конце бросательного.
— шпиль — палубное устройство для механической выборки швартовых.
— утка — разновидность швартовного устройства.
— "стать лагом" — стать бортом.
"Наколки"
— Во-во, именно так и малюй, — встряхнув цыганским чубом, затягивается беломориной Жора Юркин и стряхивает пепел в иллюминатор.
Высунув кончик языка, и сощурив прозрачные глаза, экипажный художник Витька Бугров, макая в пузырек с черной тушью умыкнутое у штурманов стальное перо "рондо", изображает на листе кальки свой очередной шедевр.
На нем силуэт атомной подводной лодки, на фоне "розы ветров" и земного шара, а внизу, витиевато выполненный вензель "КСФ"
Потом все это будет перенесено на предплечье очередного клиента, обколото тремя, связанными вместе иглами и станет подтверждением его славной службы в подплаве Северного флота.
Этот самый клиент и мой ближайший друг Витька Допиро, сидит напротив Бугрова, шевелит кошачьими усами и с интересом пялится на шедевр.
— Слышь, Бугор, — уважительно обращается он к художнику. — А ты можешь изобразить кочегара, как у боцмана на жопе?
— Могу, Витек, могу, — мечтательно бормочет тот и принимает от Жоры дымящийся бычок.
У боцмана, мы видели в бане, на левой ягодице выколот забавный кочегар в тельнике, в руках у которого исчезающая в определенном месте кочерга, а на правой, вырывающиеся оттуда клубы пара. При ходьбе все это приходит в неповторимую гармонию и вызывает у зрителей неописуемый восторг.
Наколки на всех флотах мира существуют со времен Колумба, и наш, Северный, не исключение. Они есть у многих офицеров, мичманов и даже адмиралов. Не так давно на лодке побывала комиссия из Москвы, возглавляемая Главкомом, и на пальцах одного из сопровождавших его адмиралов было выколото "ВАСЯ".
— Ну, вот и все, — удовлетворенно хмыкает Бугор, и мы с интересом рассматриваем его очередное творение.
— Молоток! — хлопает художника по плечу Жора и, аккуратно свернув кальку, передает ее Витьке.
На следующий вечер, после ужина, мы втроем — Жора, Витька и я, идем в плавбазовскую баталерку. Там нас уже ждем местный спец по наколкам — Степка Чмур.
— Ну че, принесли? — вопрошает он и кивает на стоящие у стола "банки".
Мы молча усаживаемся, Витька поочередно извлекает из-за пояса наполненную доверху плоскую бутылку с "шилом", а из кармана, исполненный Бугром рисунок.
— Тэ-экс, поболтавв руке посудину, разворачивает Степан кальку. — Путевая трафаретка. Колем?
— Ну да, — солидно кивает Жора, а Витька с готовностью стягивает с плеч робу вместе с тельником.
На выпуклой груди, справа, у него уже красуется Нептун с русалкой, наколотые еще в учебке, а на правой, хорошенькая головка девушки.
Между тем Чмур готовится к операции, и на столе поочередно возникают многоцветная шариковая ручка, плоская жестяная коробка с иглами и флакон с синего цвета густой жидкостью.
— Личная рецептура, — свинтив с него крышку, сует Степка флакон в нос Витьке. — Жженая резина, спирт и чернила.
— А я от нее, того, не гигнусь? — с сомнением нюхает тот смесь.
— Не ссы, Витек, — подмигивает ему Чмур. — Все будет как в лучших домах ЛондОна! Садись-ка ближе.
Верить Чмуру можно. Добрая половина плавбазовских щеголяет мастерски исполненными им наколками, и у Степана нет отбоя от ценителей художественной росписи.
Допиро с готовностью усаживается рядом с мастером, тот хватает его за руку и, поглядывая на рисунок, быстро воспроизводит его синей пастой на левом предплечье.
— Ну, как?
— Глаз— алмаз, — пододвигаемся мы ближе и цокаем языками. — Давай, Степ, запыживай.
Насвистывая какую-то мелодию, Чмур достает из ящика стола индивидуальный пакет, отрывает кусок бинта и обильно смачивает его спиртом. Потом то же самое проделывается с иголками, и таинство начинается.
— Т-твою мать, — шипит побелевшими губами Витька, и на его лбу выступает пот.
— Ниче, — строча макаемыми во флакон иглами по контуру рисунка на руке, — тянет Чмур. Из возникающих проколов струится кровь, которую, время от времени, он промокает бинтом.
Зрелище не для слабонервных, и мы с Жорой закуриваем.
— И мне, — хрипит Витька, и я даю ему несколько раз затянуться.
Минут через пять Степа откладывает иглы в сторону, дает Витьке немного отдохнуть и тоже тянет из пачки сигарету.
— А вот вам военный анекдот, — окутывается он дымом. — Наш боцман рассказал.
Притаскивают, значит в госпиталь после боя моремана. Конец осколком оторвало. Кладут на стол, врач зашивает, что осталось, а операционные сестры, видят на обрубке наколотые буквы "..ля". Приходят после операции в палату и интересуются "товарищ краснофлотец, а что у вас на пипке было написано? Валя, Оля или Юля?"
Тот посмотрел на них и говорит — там было написано "Привет ивановским ткачихам от моряков Севастополя".
-Га-га-га ! — корчатся все от смеха, и Жора давится сигаретой.
Потом таинство продолжается.
Спустя час работа завершена, и на багрового цвета Витькином предплечье, красуется синяя наколка.
— Да, сделано путем, — после тщательного осмотра констатирует Жора.
— Какой разговор, — пожимает плечами Чмур, и еще раз протирает спиртом свое творение. Через пару дней опухоль спадет, и все будет в ажуре.
Потом мы разливаем остатки в извлеченные Чмуром кружки, разводим водой из крана и "обмываем" наколку.
На следующее утро у Витьки поднимается температура, и мы тащим его после подъема флага в корабельную санчасть.
— Докололись, мать вашу! — возмущенно орет на нас лодочный врач Алубин, и, осмотрев больного, сует ему горсть таблеток. — Пей!
Впрочем, орет он не совсем искренне. У старшего лейтенанта тоже имеется наколка. Причем весьма импозантная и выполненная цветной тушью.
Затем он что-то черкает в журнале приема, определяет Витьке один день постельного режима, а мы уходим на лодку.
В следующую субботу, в окружении прочих интеллектуалов, Допиро целеустремленно "забивает козла" в кубрике, к Чмуру отправляются еще два клиента, а великий художник Бугров, в окружении почитателей его таланта, живописует на кальке, готовящегося к претворению в жизнь кочегара.
"Как в воду глядел"
Август. В высоком небе сияют россыпи звезд, со стороны степи порой наносит запах прохлады, в садах изредка падают перезревший яблоки.
Мы сидим на длинной скамье рядом с автобусной остановкой, щиплем крупный виноград, спертый по дороге в чьем-то винограднике и лениво перебрасываемся словами.
Вечер, как говорят, удался. На Старом Руднике, так называется поселок на окраине города, где мы живем, пару часов назад завершились очередные танцы, прошедшие на удивление весело и без традиционной драки.
В нашем городе пять танцплощадок — по числу шахт. И на каждой самовыражается свой оркестр, или как сейчас говорят, "ВИА". С непременными электрогитарами, органом и ударником. Молодежи — море. Шикарно одетой и бесшабашно веселой. А еще много новеньких "Яв" и "Ижей", которые блестят никелем рядом с танцплощадками, или лихо носятся по ночным улицам.
Плясать мы готовы до утра.
Но ровно за час до полуночи, в веселящейся массе появляются передвижные милицейские наряды и действо прекращается.
Небольшими группами, кто пешком, а кто на мотоциклах, молодежь растекается по тенистым улицам, цветущим скверам и площадям. То там, то здесь, слышен звон гитар, мелодии портативных магнитофонов и задорный девичий смех.
Сидеть на нашей остановке хорошо. Она высокая, просторная, с красивыми цветными витражами и двумя чугунными скамейками перед входом.
Рядом, тускло блестя гудроном, к горизонту уходит широкая автострада, которую пересекает длинная, с пирамидальными тополями улица, метрах в тридцати, справа, в окружении плакучих ив и цветочных клумб, высокое здание штаба, а за ним, вдоль трассы, закрытый КПП и высокая бетонная ограда с вышками. За ней лагерь строгого режима, где сидят "зэки".
Это соседство нас нисколько не смущает — мы тут выросли, лагерь давно вписался в городской ландшафт и освобождающиеся из него, исправно пополняют стоящие в степи шахты.
— Да, хороший вечерок задался, — покачивая узким носком туфли, довольно изрекает сидящий рядом со мной Женька Хорунжий и бросает в рот очередную ягоду.
— Ага, — затягивается крепчайшим "Легеросом" Колька Зайцев, — хороший.
Я молчу и тихо перебираю струны гитары, исполняя вариации "дома восходящего солнца", который сейчас играют на всех танцплощадках.
— А ведь скоро в армию, пацаны, — поводит широченными плечами Саня Йолтуховский. И прощай свобода.
— Ничего, — сплевывает виноградные косточки Женька. — Еще целых три месяца.
На трассе, со стороны степи, появляются два далеких огонька, потом слышится треск моторов и через пару минут к остановке подлетают две "Явы".
— Ну че, не заскучали тут без нас? — белозубо скалится с первой Леха Криворучко и стаскивает с курчавой головы шлем. Он, вместе с сидящим за рулем второй, Саней Гриценко, отвозили с танцев домой, двух знакомых девчонок.
Затем возникает веселый треп, мы обсуждаем прошедший вечер, смеемся и не замечаем, как напротив останавливается следующая со стороны города, длинная автоцистерна.
Хлопает дверь кабины, наземь спускается водитель и подходит к нам.
— Здорово, хлопцы, — басит он. Отдыхаете?
— Ну да, — киваем мы. — Вроде того.
— Тут у вас заночевать нигде нельзя? А то рулю без напарника из самой Алушты, умаялся, мочи нет.
— Сложный вопрос, — переглядываемся мы. Разве что в центре, но ты, дядя, его проехал.
— Знаю, — вздыхает водитель. — Там мест нету. А я б за постой налил ведро мадеры.
— Мадеры? — недоверчиво переспрашиваем мы, и пялимся на водилу.
— Ну да, — улыбается тот, — крымской, марочной. У меня ее целая цистерна.
Через несколько минут Лехина "Ява", с сидящим позади Женькой, в сопровождении автоцистерны отъезжает от остановки, и, проехав вперед метров триста, сворачивает на Луговую, к дому Хорунжих.
— Ну и подвезло нам пацаны! — потирает руки Леха. Щас усугубим!
Вскоре мотоцикл, урча, снова подкатывает к остановке, и с него осторожно слезает Женька, с тяжелым молочным бидончиком в руках
— Полведра оставил на завтра, — говорит он, и извлекает из кармана граненый стакан.
— А вот и закусь, — семенит от мотоцикла Саня и вытряхивает из-за пазухи десяток золотых ранетов.
Потом мы пьем по очереди густое терпкое вино, хрустим пузырящиеся соком яблоками и нам хочется приключений.
И они появляются. В лице пришедшего накануне в отпуск с флота, Юрки Песина.
Сначала со стороны ведущей к Старому Руднику улицы слышится песня, потом на перекрестке появляется коренастая фигура, в широченных клешах, форменке и сдвинутой на затылок бескозырке
Северный флот, Северный флот!
Северный флот, не подведет!
сипло орет Юрка, и, в свете фонарей, на его плечах взблескивают золотые лычки.
— Давай к нам, Юрок! — радостно машем мы руками, а Саня Гриценко закладывает в рот два пальца и оглушительно свистит.
Юрка старше нас года на три и до службы был известным в городе хулиганом.
— А, это вы, — подойдя ближе, добродушно басит он, и плюхается на скамейку.
— Мадеры дернешь? — щелкает Леха ногтем по бидончику.
— А то! — оживляется Юрка и Женька вручает ему наполненный до краев стакан.
— Марочная, — с удовольствием опорожнив его, крякает отпускник и аппетитно хрустит яблоком. — Где взяли?
— Где, где, в Караганде! — смеемся мы, набулькиваем ему второй, а затем пускаем стакан по кругу.
— Знатная вещь, — авторитетно заявляет Юрка и поднимает вверх палец. — Нам на лодках тоже вино дают.
Мы знаем, что он подводник и уважительно киваем головами.
— Закуривайте, — извлекает Юрка из кармана пачку сигарет, и все тянут по одной.
— Импортные? — затягиваясь душистым дымком, интересуется Женька.
— Ну да, — следует ответ. Из Александрии.
— А где это?
— В Египте, темнота, — смеется Юрка. Мы там были с дружеским визитом.
— Здорово, — удивляемся мы. — Это ж надо!
А Юрка самодовольно ухмыляется, снова лезет в карман и вручает всем по тонкой, обернутой в серебристую фольгу пластинке.
— Че это? — нюхает свою Леха.
— Жвачка, — следует ответ. Арабская.
Несколько минут мы сосредоточено чавкаем и выражаем свое удовлетворение.
— Да, ништяк у тебя служба, — говорит Саня. А нам с Валеркой осенью тоже в армию.
— На флот загремите, вот увидите, — покровительственно хлопает меня по плечу Юрка. У нас там шахтерни много.
Со стороны ярко освещенного КПП доносится металлический лязг, и из-за железной двери появляются два сержанта с красными погонами.
— О! — радостно ухмыляется Юрка. — Сапоги! Пойду, пообщаюсь.
— Брось, — отговариваем мы его, — не связывайся.
Солдат из роты охраны в городе традиционно не любят, и если они появляются на танцах, обязательно возникают драки.
— Не, пойду, — сплевывает на землю отпускник, поплотнее насаживает на голову бескозырку и неспешно дефилирует в ту сторону.
