Кроме, пожалуй, толчка кареты, возвестившего об окончании поездки. Тоскливый дымный лес бесследно растворился в вечернем воздухе, и альв, опершись на вовремя возникшую руку кучера, сошел на мягкую, влажную от дождя лужайку, которая казалась родной сестрой его собственной. Что, конечно, было немудрено, ведь за обеими ухаживал один и тот же садовник. Хозяин усадьбы с давних пор дружил с Хидейком и очень ценил установившуюся промеж них традицию одалживать особо одаренных слуг.
Громоздкий посох остался в карете, а на его месте в руке юноши возник строгого фасона, хотя и чуть округлый зонт. Чуть впереди сумерки пугливо обтекали блестевший от воды черный плащ Шааса. Казалось, телохранитель застывал без движения, но проходило несколько мгновений — и он оказывался в ином месте, в иной позе и смотрел на мир под иным углом. После третьего рывка альв почувствовал, как в голове становится пусто и гулко.
— Шаас... — старательно укрощая собственный голос каркнул он, — ты не мог бы... не так мелькать?
Ящер даже не подал виду, что слышал хозяина, и Хидейк, головокружение которого грозило перерасти в тошноту, до половины прикрыл лицо зонтом и двинулся вперед по тропинке, освещенной уютными фонариками. Чья-то педантичная рука расставила крохотные светильники на равном расстоянии друг от друга и сделала все, чтобы ни одна сила этого мира не поколебала гармонии мерцающих линий. На столбах, основания которых покрывал искусный орнамент, висели старшие товарищи фонариков, намертво сросшиеся с едва заметной паутиной газовых трубок. Чем ближе подступала ночь, тем ярче освещалась дорога, и вскоре молотка на двери усадьбы коснулась сначала непомерно длинная тень, а чуть позже и бледная рука позднего гостя.
Подобострастный слуга, лучась счастьем, проводил избавленного от намокшего-таки плаща юношу в зал, где навстречу ему из кресла плавно восстал хозяин дома — столь же молодой альв в белой рубашке и таких же белых, но уступавших ей чистотой штанах для верховой езды. Черные и блестящие волосы были забраны в длинный хвост, лишь расплескалось по плечам несколько прядей, немного не дотянувшись до кончиков длинных, свитых в по-восточному тонкие жгуты усов. Его можно было бы назвать болезненно худым, но каждое скупое движение дышало затаенной силой и прытью дикого зверя, сытого и спокойного до тех пор, пока он лежит, отдыхая, в своем надежно защищенном от тягот внешнего мира логове.
Но дикие звери лишены разума, а значит и друзей. У хозяина дома же было и то, и другое. Хидейк улыбнулся, пожимая протянутую руку.
— Добрый вечер, Хамед.
— Хидейк. Рад вас видеть. Хотя, признаться, вы застали меня врасплох. Я сейчас же прикажу поварам что-нибудь состряпать.
— Оставьте, любезный мой Хамед, я вовсе не голоден.
— Вот уж, право, оставьте сами. Вы посещаете меня так редко, что глупо будет не распить за встречу что-нибудь старое и крепкое, что невозможно подать без правильного окружения. — Он дернул за едва заметный шнур и, приглашающе махнув рукой, направился вглубь дома, туда, где едва тронутый газовыми лампами полумрак коридора растворялся в теплом каминном свете из дверей гостиной. Мимо него едва заметной тенью скользнул по стене ящер, но хозяин дома лишь привычным движением посторонился. — А пока мы будем ждать, не желаете ли чашку чаю?
— Лучше кофе, — сдержанно улыбнулся Хидейк, — признаться, в последние дни я сам не свой. Бессонница.
— Вы и впрямь изрядно бледны. А я было отнес это на счет мерзостной жижи, которую в этой клоаке зовут воздухом, — Хамед бросил полный ненависти взгляд на город за окном, но тут же вернул лицу спокойный и безразличный вид. Хидейк приблизился, и какое-то время они молча смотрели, как погружается в пелену сумерек недвижный вокзал. Мокрые черные громады паровозов, сиротливо съежившись, встречали подступающий мрак.
— Этот дождь здесь, кажется, прижился, — заметил Хидейк, когда капли с новой силой принялись чертить неровные линии на стекле.
— И не говорите. На моей памяти солнце над Вимсбергом в этом году появлялось дважды, и эти дни я как раз провел в Ратуше.
— Кстати, как себя чувствует Наместник? Вся эта кутерьма с послом не сильно на нем сказалась? Я слышал, у старика слабое сердце.
— Да что вы, Хидейк. У этого старика прыти хватит на десяток молодых. Не знаю, как ему удается держать себя в такой стати, но поговаривают, будто его предки родом из Альм-Реаля, а вы же знаете этот Восток с его чудесными гимнастиками и подозрительными зельями. Кто теперь скажет, не получил ли он в наследство от бабушки тайный рецепт...
— Или комплекс упражнений, — вставил Хидейк, и оба засмеялись.
Смех и улыбки Хамеда ал-Сиэля, вечно сдержанного и подтянутого молодого альва, затрагивали только его губы. Это здорово смущало незнакомых с ним одушевленных. Не решаясь говорить в открытую, за спиной они нередко обвиняли владельца крупнейших вимсбергских виноградников в отсутствии чувств и даже неискренности. Что было, как однажды узнал Хидейк, полнейшим вздором: строгий взгляд Хамеда происходил от перенесенной в раннем детстве болезни, намертво сковавшей мышцы верхней половины его лица. Впрочем, винодел не только не унывал, но и успешно пользовался своим недостатком — вечная серьезность сразу вызывала определенное уважение у деловых персон, и они, забыв о молодости собеседника, воспринимали его со всей серьезностью.
Хидейка же никогда не волновал возраст тех, с кем сводила его жизнь. За непроницаемым выражением хамедова лица он быстро разглядел острый и живой ум, недюжинное чувство юмора и страсть к поиску ответов на сложные вопросы. Замечательные даже поодиночке качества вместе так восхитили наследника богатого миррионского политика, что он немедленно предложил ал-Сиэлю дружбу, с которой, как не раз потом показало само время, не прогадали оба.
Молчаливый эггр-слуга вкатил в комнату столик, на котором стояла деревянная коробка и миниатюрная кофейная пара. Украшенные по ободу затейливой золотой вязью чашки исходили паром, питая воздух горьким бодрящим ароматом.
— Говоря о Востоке... — Хамед жестом пригласил Хидейка к столу, куда лапищи слуги ловко и почти беззвучно поставили пару стульев.
— Сигару? — хозяин дома отпустил слугу и открыл коробку, добавив к кофейному аромату несколько новых терпких ноток. Взгляду гостя предстал початый ряд толстых коричневых цилиндров.
— Пожалуй, не откажусь, — задумчиво промолвил Хидейк, — признаться, я мало что знаю о востоке Материка. Пока что мне не удается убраться даже с его треклятого западного побережья, — он коротко и с досадой хохотнул.
— Понимаю вас, понимаю, — покивал Хамед, вновь глядя в окно и запивая увиденное маленькими глотками кофе. — Сколько уже живу на Материке, а все никак не пойму, что же с ним происходит? Вы только вдумайтесь, Хидейк: здесь, в вотчине самого Хранителя творится столько зла, что впору говорить о новом пришествии Хаоса. Вам не кажется, что это как-то чересчур?..
— Мне кажется, Хамед, что вы лукавите сами с собой. — Хидейк запыхтел сигарой, повесив над столом несколько сизых клубков. — Тот Хаос, что вы видите, создан руками одушевленных. И, кстати, — он скривился, — не в последнюю очередь руками альвийскими. Стыдно сказать, но мы... да что там, и цвергольды тоже, сбрасываем сюда, в этот котел народов, весь свой мусор. А потом удивляемся, что похлебка воняет? — Альв пропустил через себя еще одну порцию дыма, втянул немного кофе и подержал во рту, словно пытаясь растворить слишком живой образ.
— Иногда я думаю: а что если Время Безумия не закончилось? Мы — все тот же сошедший с ума, расколовшийся на части мир, тонущий в Хаосе, вот только теперь мы все это чувствуем. Живем этим. Приспосабливаемся.
— Довольно мрачные мысли.
— Но согласитесь, Хидейк, логика в них есть. — Хамед поерзал на стуле и перекинул через плечо густую гриву черных волос, перехваченную в нескольких местах ремешками. — Вы же не первый день в Вимсберге, подумайте о том, что нас окружает. Повсюду Тронутые всех форм и размеров, леса на юге до сих пор под запретом. А помните, как целый отряд магполов сгинул у Спирального озера?
— А разве не это позволяет надеяться на лучшее? Ведь озеро тогда очистили, Тронутые учатся быть частью общества, а леса...
— Про леса стараются лишний раз не вспоминать. Все это, — винодел прикурил и неопределенно покрутил сигарой в воздухе, — спектакль отчаявшихся душ, которые изо всех сил убеждают себя, будто победили Хаос. Жалкое зрелище. Взять хотя бы Тронутых. Сколько высоких слов и щедрых жестов из Эскапада — до сих пор восторгаюсь одним громким заявлением: мол, жертвы ошибок прошлого не должны страдать в настоящем. Слова сильные и... пустые. Общество никогда не примет уродов. Оно кое-как смирилось со Вторичными, милостиво впустило их в себя, наградив унизительным прозвищем, но Искаженные — совсем другой разговор. Чем сильнее ты внешне отличаешься от других — тем больше желания у окружающих погнать тебя прочь.
— Полноте, Хамед, но разве это не естественный процесс? Мы не всегда выдерживаем даже себе подобных, что уж говорить о встречах с новыми народами? Да, Вторичных признали, но с каким скрипом? Муэллисты до сих пор нервно стонут по углам о неполноценности наших так называемых потомков и избивают орков и хоблингов в темных подворотнях. А тут каждый Искаженный — как новый вид. Всему есть предел, немудрено, что общество не может выдержать столько культурных шоков сразу.
— Так я и не спорю, Хидейк! Никак не спорю. Только главная беда в том, что отворачиваясь от уродства формы, мы напрочь забываем об уродстве сути. Пока одни воют от тоски, не в силах выпустить свой нормальный, в общем-то, разум из уродливой клетки, в которую заключила его злая судьба, другие спокойно бродят среди нас, неотличимые с виду, но чуждые внутри. — Винодел неторопливо выдохнул, и в воздухе задрожало несколько дымных колечек. — Мне ненавистно видеть, как все вокруг отворачиваются от опасности, уверенные, что Время Безумия прошло и дело идет на поправку, мир становится только лучше... Ха. Мир просто убеждает себя в этом, словно чумной бродяга, сидящий среди кусков собственной гниющей плоти и твердящий, что он полон жизни и сил. Нам бы остановиться, обернуться на себя и осознать, в каком болоте увязли наши ноги. Но нет, Архипелагу суждено шагать вперед, пока самая его макушка не скроется в трясине.
Хидейк залпом допил начавший холодеть кофе.
— Честное слово, Хамед, я вас не понимаю. Это спокойствие... Вас не пугают собственные жуткие теории?
— Конечно, пугают. В отличие от вас с этим вечным скепсисом, я в свою теорию верю. Просто чем дольше я о ней думаю, тем лучше понимаю, что в одиночку не смогу сделать ровным счетом ничего. Мой удел — прожить долгую и бесполезную жизнь. Предаваться размышлениям на виноградниках и не забывать вовремя отправлять покупателям вино — вот и все мои планы на ближайший век.
— Зачем мы тогда вообще заговорили об этом? — Хидейк недоуменно уставился на хозяина дома. — Конечно, беседа вышла крайне занимательная, но неужели нельзя было поддержать ее более... мирно?
Хамед расхохотался.
— У меня просто наболело на душе, друг мой. Жизнь в одиночестве располагает к подобному занудству. В конце концов, к чему все эти размышления о судьбе мира, если не с кем поделиться надуманным? К тому же, как ни крути, а вы не только моложе, но и подвижнее меня, и оседлая жизнь вас пока не привлекает.
Раздался короткий стук, и эггр, успешно справляясь со своим ростом, ловко заменил один столик на другой, заставленный подносами и тарелками. Смешавшись с табачным дымом, аромат стряпни ал-сиэлевых поваров превратил атмосферу гостиной в нечто в высшей степени замечательное.
Хамед с удовольствием отрезал кусок рыбы и принялся с наслаждением жевать. Десяток мгновений спустя он отложил вилку и назидательно воздел палец.
— Знаете, как я решил заняться виноградом? Внезапно. Просто проснулся в одно прекрасное утро и понял, что все, хватит. Отпутешествовался. Не хочу больше интриг, опасностей, открытий... Большую часть юности я провел на ногах, и теперь то, что от нее осталось, хочу посвятить поискам наивысшего комфорта. Так что если кому и менять мир, так это вам. Обдумайте мои слова на досуге, и как знать, быть может, в следующий раз в вашем взоре будет больше сочувствия.
— Да я и в мыслях...
— Перестаньте, право слово. Я прекрасно понимаю, что мои разглагольствования пристали, скорее, дряхлому старику. Да, они не похожи на то, что ныне выдают за истину. То, что раньше казалось немыслимым кощунством, сегодня называют смелостью, а кое-где даже поощряют. Конечно, я знаю, что частица Хаоса всегда была в одушевленных, — такими нас создал Творец, — но предполагалось ведь, что именно в борьбе с ней, со внутренним злом, мы достигнем просветления души. А мы вместо этого начинаем все охотнее ему потакать. Подумайте об этом на досуге, Хидейк. Но не сейчас. Долой с лица это озадаченное выражение! Я слышу, как снова дрожит пол под ногами добрейшего Гуго, а значит, сейчас подадут вино. Как жаль, что мы не в имении Сиэль. Я предложил бы вам отужинать на виноградниках.
— О, не забудьте об этом предложении, когда город снова откроют, — ухмыльнулся Хидейк, который стремительно расправился с душевным смятением и теперь, балансируя на грани этикета, яростно атаковал нежнейший пудинг, — я с удовольствием составлю вам компанию.
— Ловлю на слове, ловлю на слове, — закончив трапезу, Хамед удовлетворенно откинулся на спинку стула. — Кстати, как ваша голова? Не беспокоит?
— В последние дни — нет, — осторожно ответил Хидейк, прекращая жевать.
— Жаль.
— Вам жаль?!
— Конечно, жаль. — На лице хозяина дома царила совершенная безмятежность. — Неделю назад я получил особую посылку из Альм-Реаля.
— Но причем здесь мое самочувствие?
— Теперь у вас нет законного основания разделить со мной ее содержимое.
ГЛАВА 32,
в которой мы с Хидейком идем в гости
Слабым огненным росчерком за толстой пеленой туч солнце робко плелось за каретой вдоль горизонта, и лишь когда мои ноги коснулись брусчатки бульвара Поющих Игл, устало рухнуло за крыши домов и древесные кроны.
Хидейк ждал в саду. Тяжело навалившись на трость, альв недвижно застыл перед разоренным прудом, который до сих пор приводили в порядок расторопные слуги. Глядя на его сгорбленные плечи и немигающие глаза я вдруг представил себе ворона, которого шаловливая детвора поймала на улице и притащила в дом. Слуга, что переминался с ноги на ногу поблизости и бдительно следил, не изволит ли хозяин грохнуться в обморок, подходил для роли птицелова возрастом, и напряженным выражением лица. Вид у Хидейка был самый что ни на есть нахохленный, худые руки цеплялись за набалдашник трости, а фалды фрака уныло обвисли, подобно крыльям прощающейся со свободой птицы. Но стоило мне окликнуть хозяина усадьбы, как иллюзия рассеялась — его лицо ожило, и он, приветливо улыбаясь, направился мне навстречу.
— Эх, мастер Брокк, если бы вы знали, как восхитительно я провел время! Клянусь, ни одна сила, ни одна магия в этом мире никогда больше не заставит меня безвылазно сидеть дома.
