— Ладно, — Зиманский улыбнулся. — Если мне до сих пор не удалось вас как следует удивить, то сейчас, я думаю, удастся, — он выбрал из кучи прозрачную "кассету" и сунул ее в "приемник". — Сейчас-сейчас!..
...Вначале раздались быстрые и четкие барабанные удары, слишком быстрые для моего слуха, и я, должно быть, даже поморщился. Потом заиграла музыка, и в мозгу у меня взорвалась бомба.
Я увидел лицо Хили, бледное, искаженное тошнотворным чувством испуганного узнавания, чувством, которое испытывал и я, потому что на фоне барабанного боя вдруг со страшной скоростью заиграл наш государственный гимн!.. Гимн, под звуки которого нам повязывали красные галстуки, гимн, который выпустил нас в новую, семейную жизнь, гимн, торжественно гремящий над страной каждое утро, поднимая народ на работу!.. Он был искажен, изуродован, но узнаваем, и это было не просто страшно или обидно — это было ж у т к о...
Новую волну страха и отвращения вызвал гнусавый мужской голос, который неожиданно запел, но мы не поняли ни одного слова, совсем ни одного, потому что пел он на неизвестном нам и, наверное, вовсе не существующем языке. Словно обезьяна схватила микрофон и принялась передразнивать и коверкать нашу святыню, и даже мелодичные женские голоса, подхватившие мелодию, не изменили впечатления — я больше не мог это слышать.
— Выключи, выключи сейчас же!.. — это закричала Хиля. Зажав ладонями уши, она вскочила из-за стола, отбежала на несколько шагов, остановилась и умоляюще протянула руки. — Егор, будь человеком, прекрати издеваться!.. Тебе-то наплевать, но это... это же...
Зиманский быстро ткнул кнопку. Музыка оборвалась. Я сидел, оглушенный, с горящими щеками, с целой бурей чувств, застрявших на выходе.
— Ужасно, — Хиля вернулась за стол, бледная, губы у нее вздрагивали. — Ты должен немедленно отнести эту запись в Моральный отдел, пусть разберутся, какой сволочи пришло в голову...
— Де-точ-ка! — Зиманский покачал головой. — Поверь мне: эта "сволочь" и не догадывалась, что делает. Музыку написал очень талантливый композитор, и он понятия не имел, что почти в точности повторяет ваш государственный гимн. Честное слово.
— Да как можно такого не знать! — закричала Хиля. — Он с Луны свалился?
— Нет. Просто он — иностранец, швед. И песня написана на английском языке. Кстати, во всем мире она очень популярна — во всяком случае, была какое-то время... — Зиманский выглядел расстроенным. — Простите, ребята. И его, и меня.
Я все еще не мог ничего сказать.
— Какой еще швед? — нахмурилась моя жена. — Где он живет?
— В Англии, по-моему.
— А где эта Англия?
— Сравнительно недалеко. Можно долететь на "Ладье", если хватит горючего. Но "Ладья" туда не летает.
Хиля совсем помрачнела:
— Это там... где ты говорил? В другом мире?
— Да, — Зиманский вздохнул. — Там все по-другому.
— Но в школе...
— Школа!.. — он засмеялся. — Поистине удивительное место. Я был в одной школе, заходил в первый класс. Сидят милые фабричные детишки и слушают учительницу, которая на полном серьезе рассказывает им о плоской Земле, покоящейся на трех китах...
— Ничего такого в школе не говорится! — у меня прорезался голос.
— Ну, это так, метафора, что ли... На самом деле, конечно, она рассказывала о чем-то другом, но общий смысл был именно такой: центр Вселенной — это наша страна, а за ее пределами дикари живут на деревьях, питаются финиками и пляшут вокруг костра... — Зиманский двумя руками с силой потер лицо. — Как я устал!.. Как давит на меня эта необходимость ничего не говорить, ничего не делать, ни во что не вмешиваться! Сижу десять лет, как собака в будке, лаять — лаю, а укусить не могу... Вам хорошо, будь ваша Земля хоть плоская, хоть квадратная, хоть вообще в виде цветочка. Вы удивительные, вы — другие, вы — вообще какое-то чудо. А я — Алиса в стране чудес...
Мы молчали. Я совершенно ничего не понял, а вот Хиля, похоже, поняла, и это здорово испортило ей настроение.
— А я ведь хороший парень, — неожиданно сказал Зиманский. — Я вас обоих люблю. У меня, кроме вас, никого нет.
— Да успокойся, — Хиля потрепала его по руке. — Мы же не отказываемся от тебя, только не включай больше эту гадость. Включи лучше опять "классику", прекрасная ведь музыка! И выпьем еще чаю. Вон, темнеет на улице, дождь будет... Останешься у нас ночевать?
— Если позволите, — Зиманский расслабленно улыбнулся. — На самом деле, я же зла не хотел. Думал, вы удивитесь, не больше. Для меня-то м о й государственный гимн — не более чем мелодия.
— Так ты все-таки иностранец? — спросил я.
— Я — русский, — он приложил руку к груди. — На сто процентов. Потомок вятичей, и все родные у меня светловолосые и светлоглазые. Я даже сказки русские народные все в детстве прочел, для общего развития.
— Тогда у тебя не может быть другого гимна, — уверенно сказала Хиля.
— Не может, но есть. Поверишь — я даже слов его не помню. Раньше на ту же музыку другие были — их наизусть знал. А теперь вот — и не знаю, — Зиманский принялся старательно размешивать ложкой чай. — Я и пионером был, между прочим.
— Мы все пионерами были, — улыбнулась моя жена.
— А вот мы — не все. Кто успел, тот походил в красном галстуке. А молодежь, кто уже после событий растет, они — просто так, как крапива...
— Событий?
— Да. Я не могу, — он снова прижал руку к груди, — сказать правду. Меня накажут самым мерзким образом — заберут обратно.
Глаза Хили испуганно расширились:
— А там так плохо?..
— Мне — плохо. Исключительно мне. Я не должен трепаться... вещи никакие не должен приносить... но вещи — это все-таки не информация, это просто вещи. Ладно, слушайте про "мгновения"...
* * *
Одна дверь, вторая, третья — все заперты. Я набрал полные легкие воздуха и заорал на весь коридор, пугая, должно быть, людей-мышек, тихо прячущихся с норках своих кабинетов:
— Ма-лень-ка-я!..
Откуда-то, из невероятной дали, мне ответили сквозь кирпич и металл, совсем слабо, еле слышно: "Папа!". Я бросился туда, слушая, и нашел — девчонку заперли в комнате триста двенадцать, на двери которой было написано "Электрощитовая", и она царапалась изнутри, как когда-то Ласка, если мы, не заметив на полке шкафа светящихся кошачьих глаз, нечаянно захлопывали дверцу.
— Маленькая! Это ты? — я уже искал, чем открыть замок.
— Я, я! — она застучала. — Выпусти!
Минута ушла на то, чтобы добежать до пожарного щита, еще минута — путь обратно, с коротким ломиком, и пять — ожесточенная война с металлической дверью, которая и не думала подаваться.
— Папа! — крикнула с той стороны девочка. — На посту посмотри!
— И в кого ты такая! — воскликнул я, мысленно хлопая себя по лбу.
Она угадала: добросовестные служащие, убегая, повесили ключ на место и даже (я посмотрел) расписались в журнале у отсутствующего дежурного (опять это волшебное слово — "отсутствует"!). Я подумал и тоже оставил свою подпись — для истории. Когда-нибудь все утрясется, и дежурный, листая свою амбарную книгу, с изумлением увидит там незнакомые и все же — знакомые каракули: подписался я своей старой фамилией, для смеха, наверное.
Девчушка бросилась мне на руки, как только я отпер дверь, и обняла меня за шею. Мордашка ее в грязных потеках слез сияла.
— Я все время теряюсь, — прошептал счастливый голосок мне в ухо. — Знаешь, как страшно было!.. Все ушли, меня бросили...
Я понес ее в триста седьмую, и там, не спуская с рук легкое детское тело, весело схватил телефонную трубку — но там было немо.
— Черт! Коммутатор не работает...
— Война началась, — очень серьезно сказала девочка. Ее глаза были вровень с моим глазом, и я видел, что она искренне верит своим словам. А мне вспомнился кошмарный сон в больнице, куда я попал после гибели родителей: там тоже шла речь о войне, между нами и теми, кто показывает кино.
— Глупости, — пробормотал я, стуча без всякого толка по рычагам. — Не может быть. Кто тебе сказал?
— Мама говорила: если война начнется, телефоны перестанут работать.
Я подумал, что в этом есть какой-то смысл, но решил не пугать ребенка еще больше:
— Это не война. То есть, война, но маленькая. Только на этой территории. Скоро прибудут войска и спасут нас всех.
Она покачала головой:
— Не тех, кто в подвале.
— Знаешь, что? — я посадил ее на стул. — Посиди здесь, порисуй, что ли... Я за мамой, наверх. Не бойся, я дверь запру и заберу ключ с собой.
— А ты скоро придешь? — она доверчиво взяла меня за руку.
— Постараюсь. Лифт, правда, не работает. И я забыл спросить у твоей мамы, на каком мы этаже...
— Это нижний уровень, — девочка потопала ногой по полу, — дальше ничего нет. То есть, там иногда что-то шумит, но я не знаю, что.
— Я смотрю, ты часто тут бываешь, — заметил я.
— А то! — она весело засмеялась. — Няня у меня такая, — девочка подумала и вдруг явно повторила материнские слова. — Отыгрывается на ребенке за свое неумение жить. Она тут лечилась от а-мо-раль-ного поведения, а теперь ее никуда не берут на работу, только няней в семью. У нее два мальчика, а муж бросил, потому что она была гулящая.
— Нельзя так говорить, — я погрозил пальцем и двинулся к двери, чувствуя ломоту и усталость во всем теле. — Жди меня, будут стучать — не отзывайся.
"Неизвестно кому доверяют ребенка, — лениво ползло у меня в голове, пока я шел, отчаянно зевая, к неработающему лифту, — а потом удивляются, кто у них вырастает. Нет, эту няню надо будет выгнать... Господи, о чем это я?"
И снова — картинка мелькнула в голове, та самая, с белой подушкой. На этот раз я почти расслышал слова Милы, и были они, кажется, обращены ко мне...
Так, что мы имеем? Лифт, на котором нельзя уехать. Но не может же быть, что это единственный путь наверх. В случае аварии люди должны как-то подниматься, а значит — надо искать.
И я стал искать. Поблизости не было ничего похожего на лестницу, все двери сияли одинаковой масляной краской. Я прошел коридор до конца, пока не уперся в стенд с объявлениями — взгляд мой выхватил из общей пестроты крупные буквы: "Внимание! В нашем клубе — новый художественный фильм!". Вернулся к лифтам и пошел в противоположную сторону, там мне попался застекленный вход в музей — надо будет как-нибудь обязательно зайти... Желанной двери на лестницу нигде не было.
Я устал. Мозги отказывались работать, ведь всю жизнь, сколько себя помню, я хорошо высыпался — ну, может, кроме нескольких ночей, но тогда я все же не бегал по незнакомым коридорам без левого глаза, с сочащейся кровью дыркой вместо него...
Остановился. Никуда больше не идти, сесть на пол у стены и заснуть. Невозможно больше. Себя жалко. Почему нельзя просто наплевать на этих людей, запереться в какой-нибудь комнате и выспаться до прихода солдат?.. В конце концов, военные во всем разберутся. Может быть, они уже здесь, на территории, наводят порядок, пока я мечусь тут, разыскивая лестницу?
А если — нет?
Мне вдруг вспомнился Глеб, которого я видел всего один раз в жизни, тощий, укоризненный, с темным лицом. Фактически — я убил его. Из-за лени и нежелания связываться. Из-за страха за свою репутацию. Из-за стыда, что он, мой родной отец, превратился в животное, способное лишь к грубой физической работе. Да, в конце концов, из-за элементарной брезгливости. Не люблю, знаете, людей опустившихся...
Убил Глеба — и готов убить кого-то еще, лишь бы лечь, наконец, и отключиться?
Я снова пошел, проклиная все на свете. Это ведь только в книгах герой ведет себя смело и никогда не колеблется, а если и колеблется, то больше для вида, чтобы поиграть на нервах у читателя. Только в книгах — ну, может, в кино тоже — положительный герой и ведет себя целиком положительно, не ворует, не предает близких, не думает только о себе, не подсматривает за родителями по ночам. А разве есть такие люди? Вот я — герой, в целом, положительный, раз пытаюсь кого-то спасать вместо того, чтобы мирно подождать помощи. Но недостатков у меня больше, чем достоинств, и самое противное — Глеба-то я все-таки убил... Тьфу, чертовщина какая...
Я замер на месте, не сразу сообразив, что уже какое-то время смотрю на чуть выступающую из потолочного покрытия квадратную крышку люка. Немудрено, что поначалу я ее не заметил, глаз у меня всего один, и шарил я им исключительно по стенам. Остается найти лестницу, чтобы добраться до этой самой крышки — сущий пустяк, правда?..
Дальнейшие мои действия стоило бы заснять на кинопленку, чтобы позже вставить в какую-нибудь комедию положений из разряда "как не надо открывать люки": заглядываем подряд во все незапертые двери, ходим по чужим кабинетам, еще полным чьего-то присутствия, открываем и закрываем шкафы, потом нам это надоедает, и мы решительно выдвигаем в коридор тяжеленный письменный стол, с которого во все стороны летят бумаги. Высоты стола, конечно же, не хватает, и мы тащим стул, потом — второй. Аккура-атно, чтобы не грохнуться головой об стену, влезаем на свою шаткую конструкцию, медленно-медленно выпрямляемся и — вот она, крышка. Естественно, заперта. Дальше все в обратном порядке: совсем уж аккура-а-атно слезаем на пол, давая массу мысленных характеристик создателям этого идиотского запасного выхода, бежим на пост, отыскиваем малюсенький ключик с биркой "Шахта", молясь, чтобы это оказалось то, что надо, возвращаемся к своей импровизированной лестнице, осторожненько (шатается, зараза!) лезем вверх, единственным своим глазиком вожделенно пялясь на крышку, хватаемся, втыкаем ключ в замок — ура, получилось!.. Отпираем, тянем крышку на себя — вместе с целой кучей мусора — потом долго и тоскливо не можем подтянуться (эх, школьные уроки физкультуры, где же вы?..), но все-таки титаническим усилием втаскиваем свое хилое тело в проем люка, и — а как же иначе! — стулья с грохотом обрушиваются. Обратно придется прыгать.
Минуты три, наверное, я отлеживался в широкой вентиляционной трубе, в которую залез с такими жертвами. Болело все, даже, кажется, мозг. Тянуло холодным сквозняком. Интересно, эта труба хоть как-то соединяется с лифтовой шахтой или всего лишь опоясывает этаж?..
Вставать не хотелось, уж очень комфортно я разлегся, положив голову на руки, словно в кровати. Может, и полежать так? Часика три или четыре?..
При мысли о том, что сейчас снова надо двигаться, куда-то лезть, а на пути вполне может оказаться какая-нибудь паскудная стальная решетка, я застонал — и поднялся на четвереньки. Пополз искалеченной черепахой, все время стукаясь головой о трубу и впервые в жизни мысленно матерясь, потрогал мокрую повязку на глазу, сморщился от боли. Все-таки надо бы его обработать, не дай Бог, загноится — половину лица в больнице оттяпают...
Труба, по которой я тащился с такими оптимистичными мыслями, оказалась, к счастью, боковым ответвлением другой трубы, вертикальной, высоко вверху освещенной лампочкой. На стенке — металлические скобы для лазанья, узкие и редкие. Очень весело.
В каком-то фильме я видел подобную сценку: человек лезет по трубе вверх, устает, почти срывается, и вдруг одна скоба выскакивает из стены — и все, привет, распластанный труп. На самом деле это оказалось легче, чем я думал, нагрузка на руки приходилась не смертельная — а может, мне просто побыстрее хотелось на свободу. Я лез, глядя только на лампочку, словно она была магнитом, и думал только о ней: вот доберусь и отдохну. Пару раз на моем пути попадались такие же боковые ветви, как та, из которой я сюда попал, но сил на то, чтобы слазить туда и поискать открытый люк, у меня уже не осталось. Да и откуда тут открытые люки?..
