Снаружи к двери подсобки кто-то подошел и неуверенно подергал ручку, прислушиваясь к голосам. Подполковник Старостенко снял очки, без которых в последние годы не мог разобрать свои же каракули, и крикнул:
— Войдите!
Дверь открылась. На пороге, по-мальчишески робко переминаясь с ноги на ногу, стоял не кто иной, как Крюгер. Вид у него был странный: создавалось впечатление, что грозный начальник штаба чем-то до крайности смущен, расстроен или напуган, его выпуклые глаза блестели, а лицо казалось неожиданно осунувшимся.
У Старосты, который до этого совершенно никуда не спешил, мгновенно нашелся десяток срочных, неотложных дел, и он торопливо вымелся из комнаты, прихватив свои черновики и бросив на Алю озабоченный взгляд.
— Здрасьте еще раз, Иван Антонович! — приветливо сказала девушка, улыбаясь и теребя край мятого флага. — Что-то случилось? Вы на себя не похожи.
План, который завтра предстояло осуществить до конца, требовал от нее максимально хороших с Крюгером отношений, но в свободное от зловещих замыслов время Аля об этом человеке даже не вспоминала. Он не казался ей интересным ни в плохом, ни в хорошем смысле, бояться она его не боялась, а просто трепаться за жизнь предпочитала со Старостой. Но дело есть дело, и она, преодолевая брезгливость, подошла к лютому врагу своего любимого и ласково тронула его за рукав:
— Садитесь, посидите со мной, если время есть...
От ее прикосновения Крюгер неожиданно покраснел, но все-таки подчинился и стал долго и тщательно прокашливаться прежде, чем заговорить. Смотреть на него было неприятно. Особенно на руки.
— Иван Антонович, вы, может, чаю хотите? — Аля добавила в свои интонации побольше сахара.
— Да нет, спасибо, — выдавил Крюгер. — Я просто так зашел. Мне сказали, тебе было нехорошо сегодня? Если хочешь, я вызову начмеда.... Понимаешь, я бы освободил тебя от завтрашнего построения, но ты запевала, без тебя нельзя.
— Не нужно меня освобождать! — девушка весело замахала на него руками. — Вы что! Я здорова, как лошадь, просто не поела вовремя. Я же худенькая, мне кушать надо, — она лукаво улыбнулась. — Вы, между прочим, тоже как-то похудели.
— Это я от нервов, — очень серьезно сказал Крюгер. — Волнуюсь насчет завтра.
"Волнуйся, волнуйся, — мстительно подумала Аля. — Правильно ты волнуешься, вещун у тебя в сердце". Вслух она пропела:
— Естественно. Кроме вас, тут никто за службу душой не болеет. Всем лишь бы скорее отвязаться.
Начальник штаба сразу же расцвел майской розой:
— Вот и я о том же, Саша. Никто! Стадо баранов, а не полк! Все время понукать надо, чтобы на месте не стояли. Если их не подгонять круглые сутки, работа просто развалится!.. — он отдышался и покачал головой. — Как хорошо все-таки, что ты пришла сюда служить. Мне тебя просто Бог послал. Единственный человек в полку, который меня в состоянии понять!.. Знаешь, но меня очень удивляет твой отец...
— Чем же? — Аля присела на край стола, покачивая ногой и вертя в руках случайно попавшийся древний вымпел с профилем Ильича.
— Он странный человек, — интимным тоном поделился Крюгер. — Брал бы с тебя пример, а то при встрече мне какие-то рожи строит, пререкается, а я, между прочим, старше по званию.
— Что вы, папа к вам замечательно относится! — Остапа, как говорится, уже понесло, но прекратить комедию пока не получалось. — Просто у него характер такой. Мне тоже с ним тяжело бывает, но я привыкла.
— Он ведь бросил твою маму, да?.. — начальник штаба сделал сочувственное лицо.
— Нет. Это она его бросила, — Аля решила, что выставлять Голубкина негодяем все же не стоит, даже ради святого дела. — Мама моя — сложная женщина, она и меня, знаете ли, кинула на бабушку, а сама смылась Бог знает куда. Зато папа беспокоится, вон, на службу пристроил...
— Эх, папа твой... — Крюгер с досадой вздохнул. — Ладно, черт с ним. Я его не трогаю только потому, что тебя мне жалко, а иначе от него давно бы рожки да ножки остались. Пусть уйдет на пенсию мирно, не будем вспоминать старое.
При упоминании о пенсии сердце у Али сжалось, но все эмоции могли подождать до завтра, и она кивнула:
— Правильно, Иван Антонович. Он и сам говорит: мол, скорее бы отдохнуть от этой армии, в речке поплавать, рыбку половить.... Кстати! — она сделала вид, что внезапно о чем-то вспомнила. — А можно мне завтра утром к вам зайти?..
— Конечно, — Крюгер посмотрел на нее с легким беспокойством. — У тебя какие-то проблемы? Конфликты?..
— Нет, Иван Антонович. Я просто хотела угостить вас мороженым, — лицо девушки скромно засияло. — Если вы, конечно, не против.
Надо сказать, что Крюгер уже сам по себе был зрелищем малоприятным, а Крюгер, растекающийся от умиления — тем более. Алю чуть не передернуло, когда она увидела его улыбку до ушей (хоть завязочки пришей) и осчастливленные, буквально окрыленные глазищи. На секунду ей показалось, что начальник штаба вскочит сейчас со стула, запрыгает на месте, хлопая в ладоши, и восторженно заорет: "О, йес, йес!!!". Слава Богу, обошлось, и он просто горячо кивнул, едва не сбросив в головы фуражку.
Договорились на девять часов утра. Аля прикинула: "коктейль" подействует через два часа после приема, точно в разгар торжественного митинга, и деться несчастному будет просто некуда, разве что взлететь с трибуны на реактивной тяге. Вот и славненько. Вот мы и повеселимся.
Прощаясь в дверях, Крюгер неожиданно замялся, снова налился багровой розовостью, опустил очи долу и, наконец, родил историческую фразу:
— Можно, я тебя поцелую, Саша?..
"О, Господи, прости все мои прегрешения, за что же ты меня так, Господи?!" — панически подумала девушка, чувствуя себя буквально героиней фильма "Кошмар на улице Вязов", и ответила, изо всех сил стараясь выглядеть не напуганной, а приятно смущенной:
— Завтра, Иван Антонович. После праздника, хорошо? Тогда все будет наше...
К счастью, Крюгер и сам испугался своего храброго поступка, а потому с видимым облегчением согласился подождать и сгинул.
— Ха-ха, — тихо сказала Аля, глядя ему вслед в щелку приоткрытой двери. — Завтра, Ванюша, тебе не до поцелуев будет, завтра ты, мой ненаглядный, совсем о других вещах будешь мечтать... Ненаглядный, — задумчиво повторила она и вдруг начала беззвучно сотрясаться от хохота, хлопая себя по коленкам и притопывая ногами по полу. Ей было хорошо.
* * *
— Бабушка сегодня приедет. Не хочешь познакомиться?..
Они проснулись около половины пятого утра и больше не смогли заснуть. Майор Голубкин лежал на спине, крепко прижимая к себе девушку, и глядел в потолок, по которому ползала ленивая муха. Совсем рассвело, от окна тянуло свежестью.
— Извини, Саш, не надо. Сама понимаешь, я ведь не просто... ну, друг твой, что ли.
— А она хочет, — вздохнула Аля. — Не думай, это без задней мысли. Чтобы элементарно знать, с кем я... общаюсь. Она же старая, волнуется...
— Конечно, — майор тоже вздохнул, словно передразнивая. — Я бы на ее месте тоже волновался. Но вот знакомиться, даже если ты представишь меня как своего начальника.... Не могу. В глаза ей не могу посмотреть. У меня такое чувство, как будто.... Это ведь грех, Саша. Мне в аду за него гореть.
— Почему?.. — крайне изумилась Аля. — Грех — когда без любви, по расчету или по привычке. А ты меня любишь.
— Да?.. — Голубкин усмехнулся. — Ты думаешь?
— Думаю, — она уверенно кивнула. — Точнее, чувствую. Как будто мысли твои могу читать. У тебя в голове все время вертится, как все это плохо и неправильно, но в то же время тебе настолько хорошо, что ты не хочешь даже на день со мной расставаться. Ты думаешь о семье, пытаешься представлять себе их лица, вызываешь в себе любовь к ним, но постоянно, в мыслях, называешь жену Сашей и сразу спохватываешься: "Тьфу ты, Господи!".
— Я тебя боюсь... — пробормотал майор и даже сел на скрипнувшей койке от удивления. — Я что, во сне разговаривал? Откуда ты вот это... что я жену... Сашей?..
— Не знаю, — девушка улыбнулась. — А спишь ты молча. У тебя еще не настолько нервы измотаны.
— Тогда не понимаю, — Голубкин лег обратно, обнял ее, поцеловал в волосы. — Да, было такое, как ты говоришь. И даже не раз. Слава Богу, у меня девочку Сашей зовут, оговориться хоть не страшно. Но вообще...
— Юра, — мягко сказала Аля, — я ни на что не претендую.
— Да это-то ясно, — он засопел от досады. — Ты ни на что не претендуешь, ничего тебе от меня не надо, кроме меня самого, никогда ты меня не подставишь и ни в чем не признаешься даже за ведро пельменей. Согласна, небось, на любые жертвы, лишь бы я тебя не прогонял. А мне как быть?.. Вот черт, мне домой сегодня ехать, а я просто не могу, понимаешь!..
— Не кричи, — девушка испуганно зажала ему рот, — в дежурке услышат.
— Сашка, — майор ласково отодвинул ее ладонь и заговорил тише, — это какая-то штука, которая сильнее разума. Либо нам надо все это прекращать, либо нам надо прекращать все остальное и заниматься только друг другом. Второй вариант неприемлем для меня, а первый — для н а с. Давай, советуй, что делать.
Аля задумалась.
— А третьего варианта нет? — спросила она.
— Ты хочешь сказать: милый Юрочка, пользуйся моим телом, сколько угодно, а вот в душу — по взаимному согласию — никто ни к кому лезть не будет? Никакой больше любви, давай просто...
— Не надо, — жалобно остановила его Аля. — Не говори это слово, не опошляй все, пожалуйста.... Да, именно такой вариант я и могу предложить. А как иначе? Я не хочу испортить тебе жизнь.
— А с е б е испортить жизнь ты, выходит, хочешь?
— А моя жизнь — дело десятое.
Майор Голубкин вдруг вскочил, словно его укололи, и стал быстро одеваться. Он молчал, и лицо его совсем ничего не выражало, словно это была черно-белая фотография.
— Юра! — испугалась девушка. — Ты что?..
— Вставай, — он протянул ей форму. — Время уже поджимает, сейчас нам на репетицию Маппет-шоу идти, а мы еще даже не завтракали.
— Что с тобой? Ты какой-то...
— Ты же сама говоришь, что твоя жизнь — дело десятое, — майор улыбнулся и присел на край кровати. — Видишь? Поняла, как тебе будет страшно, если я тоже начну так думать?
— Я люблю тебя, — Аля повертела в руках зеленую майку и натянула ее через голову, стараясь не показывать облегчения. — Все, что ты делаешь — правильно. Захочешь меня не замечать — это тоже будет правильно, и я возникать не буду.
На какое-то короткое мгновение майору Голубкину стало плохо — так плохо, что он чуть не закричал от боли, укусившей его изнутри. Болело не сердце, а что-то совсем другое, что не болело у него раньше никогда. Однако все прошло прежде, чем он понял — что. Просто странное, на редкость неприятное ощущение, оставившее в душе крохотную царапинку.
— Юра? — Аля смотрела на него вопросительно. — Все нормально?
— Кажется, все, — он прислушался к себе. — Да. Все нормально...
* * *
"Прогон" прошел на ура. Личный состав выкладывался по полной программе, словно позади у него не было почти бессонной ночи, нервотрепок и массы бодрых, но бесполезных телодвижений. Солдаты и офицеры топали по кругу, тянули носок, старательно размахивали руками и орали песни. Орала и Аля, заставляя фонить непривычные к такой нагрузке усилители. Подполковник Старостенко читал с трибуны свою бессмертную речь, командир довольно похоже изображал президента, а Крюгеру отвели роль массовки, и он тоже очень старался соответствовать. В общем, после двух или трех проходов и пробега зампотеха (вместо боевых машин полка) всех отпустили чистить перышки, и народ моментально рассосался по подразделениям.
Майор Голубкин в последний раз проверил технику, поправил флажок на блестящей от краски крыше знаменитой аппаратной дальней (космической) связи и незаметно перекрестился. Леша, который всюду ходил за ним, как верный телохранитель, кивнул:
— Правильно, товарищ майор, он нам поможет.
— Кто? — удивился Голубкин.
— Бог, кто же еще. Больше некому.
— А-а... Ты что, веришь в него, Алексей Павлович? Я, например, давно не верю, а крещусь по привычке, с курсантских времен осталось. У нас там один кадр, еще похуже Крюгера, преподавал — только вот не помню, что именно. Я так его боялся, что однажды даже в люк упал. Серьезно. Ребята что-то ремонтировали, я попятился, и все — бултых. Мокрый ходил, ржали все... Хорошо, хоть не канализация оказалась.
Леша улыбнулся:
— А вот Крюгеру повезло меньше.
— Что, тебе и это уже рассказали? — майору полегчало, и он весело закурил. — Ну, народ. Нет бы служить Родине, серьезно относиться к своим обязанностям, так они вместо этого ходят и сплетни распространяют.... Хотя признаюсь — было. Уронили Ваню по самое горлышко в сточные воды. Очень уж он меня тогда достал.
— Жалко, меня не было, — Алексей завистливо вздохнул. — Толпа большая собралась? Много народу его оттуда вынимало?
— Ты что! От него же несло, как от всех козлов мира. Сам вылез, не маленький. Видел бы ты его, когда он вылез, Леша!.. Настоящая рептилия. Лох-Несское чудовище!.. — Голубкин рассказывал счастливым голосом, воскрешая в памяти, должно быть, одно из самых приятных событий своей армейской службы. — Одни глаза чистыми остались, да и то потому, что он их зажмурить успел, когда падал. А я стою в дверях, смотрю на него и млею, до того он забавный, просто душка... Фуражку его долго потом багром в люке искали, да не нашли. В море унесло, наверное...
— Ты знаешь, — Леша с нежностью посмотрел на начальника, — можно понять, за что он тебя так ненавидит. Удивляюсь, как вы до сих пор не подрались...
— А мы дрались, — майор буднично пожал плечами. — Правда, без свидетелей. Еще не хватало, чтобы кто-то видел, как два взрослых, солидных мужика подвергают друг друга ласкам третьей степени... Он тогда мне в ухо заехать попытался. Ну, я и дал сдачи.
— И кто кого?.. — Алексей был поражен.
— Победила молодость, — скромно ответил Голубкин. — То есть, я. У нас с ним разница десять дней, вот она, видно, и сказалась.
— Нет, вы что, в натуре дрались?!.. То есть, по-настоящему, не по-детски? Слушай, но мы же в воинской части...
— Ну и что?
Леша растерялся:
— Неужели словами не получилось? Ты интеллигентный человек...
— Ой, ой, вот только про мою интеллигентность не надо! — майор поморщился и махнул рукой. — Слова иногда просто не помогают. Не понимает тебя человек, не вникает в твои нужды, да еще и начинает читать лекции, пока ты от бешенства на стенку лезешь. Ну, это ладно бы, так он ведь еще и руки распускает... Терминатор, мать его. Пришлось заломать, за стол усадить и тоже коротенькую лекцию прочесть, чтоб сильно не зарывался... Я ж ничем не рисковал. Не пошел бы он жаловаться.
— Ладно, заведу-ка я еще раз свою ласточку... — Алексею требовалось время, чтобы все это переварить, и, вздохнув, он открыл кабину чисто вылизанного КАМАЗа со станцией космической связи в пятнистом кунге. Майор остался внизу, улыбаясь каким-то своим мыслям. Все пока шло по плану...
— Не понял! — неожиданно донеслось из кабины, и праздник тут же рухнул, потому что лицо младшего сержанта за чисто вымытым стеклом выражало настоящий ужас. — Юр, она не заводится!..
