Огонь развели в два счёта, навострились уже. Пока закипала вода — снега вокруг с избытком, чистого — распотрошили неприкосновенный запас из вещмешков.

Андрей взрезал ножом пакетик и понюхал.

— По-моему, белок какой-то.

Я надорвал упаковку зубами.

— Угу. Соевый. Соевое мясо.

— Это из чего?

— Да из сои же. Растение такое. Не ел никогда?

— В Лабиринте не знают такого растения, — покачал головой Андрей. — По-моему, это синтетика. Горячая уже вода, давай сыпать.

Что ж... Если у них не растёт хлопок — поэтому все так удивлялись моим джинсам — вполне возможно, нет и других растений. Но они неплохо обходятся...

Двух пакетиков как раз хватило на котелок. Тут-то и вернулся Дитрих. Знал, когда приходить, хитрец.

— Доброе утро! А чем это у вас так вкусно пахнет?

Чтоб не запутаться, сочиняя неправдоподобные объяснения, я перевёл разговор на другую тему — рассказал про медведя и кошку.

— Зверюшкам играете, а мне? — обиженно протянул Дитрих.

Мы поклялись, что — непременно.

О том, где пропадал, наш друг не счёл нужным сообщить. Сказал только, что дальше проводить нас не сможет, ждут срочные дела.

За разговором он достал из своей сумы шесть сухих лепёшек. А ведь тоже запасливый...

Так что завтрак удался на славу. Пока ели, хорёк все время вертелся возле Андрея. Вставал на задние лапки, тычась мокрым носом в ладонь, извивался, запрыгивал на колени, совал нос в еду и забирался за шиворот.

Андрею это явно нравилось, и свою порцию он щедро разделил пополам.

— Надо же, как он тебя полюбил. — покачал головой Дитрих, забирая котелок, чтобы наполнить его свежим снегом для чая. — Тери. Пойдёшь со мной? Нет? Ну и сиди.

Он вышел за дверь, а я тихо сказал:

— Он вчера спрашивал, кто мы да откуда. Говорит, что сам из Макбурга.

— А ты что? — встревожился Андрей, поглядывая за окно.

— Я ничего не успел ответить. Уснул он.

— Странно, почему сейчас не спрашивает...

Андрей задумчиво погладил хорька.

— А ещё он про Риту сказал, что она тебя ждёт.

— Что?!

— Ну, не тебя, а жениха своего...

Я прикусил язык, но было поздно. Андрей изменился в лице, и больше уже не проронил ни слова. Ах, голова моя дырявая...

Дитрих вернулся и поставил котелок на огонь.

— Вот что, господа, — начал он. — В другое время я бы ни за что не пустил вас за перевал, потому что ни мысли ваши, ни поступки мне непонятны. Но Тери я полностью доверяю. Он не выносит злодеев и проходимцев. И людскую сущность чувствует безошибочно.

Андрей против воли расплылся в улыбке.

— Наш человек! — шепнул он мне.

Да уж. Ещё один специалист. Коллега.

— Отправляйтесь вверх той же дорогой, пока не выйдете на широкое плато. Оттуда видно долину. И дом. Спускайтесь осторожно, склон очень крутой, легко сорваться. Грэте передавайте от меня поклон. Да скажите, чтоб...

Он отбросил волосы со лба, вздохнул.

— Нет, ничего.

Быстро собрались, поблагодарив неизвестного хозяина за кров, и вышли.

Низкое небо, снежная дорога, солнце маленькое и бледное. Но мне начинало всё это нравиться.

Дитрих шагал впереди — решил проводить нас до плато — Тери сидел у него на плече, помахивая хвостом. Замечательный зверь, нам будет не хватать его. Я топал посредине, стараясь попадать в след. Сзади ступал Андрей.

Три смелых зверолова...

— Господа, — обернулся наш проводник. — А кто-то обещал музыку...

И идёт себе дальше. Мы с Андреем полезли в торбы. Я, как уже более опытный, первым раздвинул флейту и заиграл. Те же "Рукава", но уже как-то иначе. Как будто на знакомой реке появились новые пороги, неизвестные острова, излучины...

Флейта Андрея выводила вторую партию.

Дитрих неожиданно запел. Не понимаю, как он не охрип на морозе... А голос у него совсем юношеский — чистый и звонкий. Да ещё акустика в горах — будь здоров...

В далёком краю у подножия гор, где летом орешник цветёт,

Где эхом орлиный летит разговор к прохладному зеркалу вод,

Где утром клубится в оврагах туман, спустившись с искристых вершин,

Там Чудо моё, мой пьянящий обман живёт средь зелёных долин...

Не знаю, как Андрюха, а я сразу просёк, о ком он толкует. Что-то понятливым стал, в последнее время. Родство с эссенциалистом влияет?

— Она длиннонога, как быстрая лань,

Как горный поток весела,

Над ней благодати божественной длань

С рожденья простёрта была.

И свет всех вечерних и утренних звёзд

Её отражают глаза.

А руки лишь вскинет — и радужный мост

Дугою летит в небеса.

...Мы встретились в сумерках зимней порой...

Я шёл, одолев перевал,

А колких снежинок взволнованный рой

Гавот надо мной танцевал.

Сейчас наберу сушняка для костра,

Согреюсь, коль ужина нет,

Под склоном горы прикорну до утра...

Но что там вдали? Будто свет?

Какая удача! Несусь во весь дух,

В надежде на пищу и кров.

Должно — дровосек, а быть может — пастух

Домишко возвёл средь ветров.

"Откройте, хозяева! — бухаю в дверь, —

Ужо не останусь в долгу!

Я — бедный художник, поэт, менестрель,

Развлечь-позабавить могу".

"Не заперто, путник!" — звенит голосок.

Вошёл — и как вкопанный стал.

Я с лирой немало протопал дорог,

Но женщин таких не встречал.

Красива, как эльф. Золотая коса

До полу струится рекой.

Лишь только её увидали глаза —

Навек потерял я покой...

Тут уж, кажется, и у Андрея не осталось сомнений. Он опустил флейту и остановился, впившись в Дитриха глазами. Певец тоже замолчал, перестал и я. Они стояли друг напротив друга, пока Тери не прервал переливчатым свистом затянувшуюся паузу.

— Мне пора, — произнёс менестрель. — Почти пришли, впереди спуск.

— Спасибо тебе, — сказал Андрей. — Тери, пока! Фьюить! Ещё встретимся, а?

— Непременно! — свистнул Тери.

— А ведь ты понимаешь его! — сказал Дитрих. — Счастливого пути... Стан, будь здоров! Идите осторожно!

— И тебе всего хорошего, Дитрих! — откликнулся я. — Жаль, что так мало пообщались.

— Ничего, — улыбнулся он. — Если звёзды будут благоприятствовать — свидимся.

Он махнул рукой на прощание и очень быстро скрылся из виду. На плечо мне с хулиганским щелчком упала шишка. Похоже, кроме певца у нас были и другие провожатые.

Мы остались на плато, с молчаливого согласия не говоря больше о Дитрихе.

Отсюда открывался вид на широкую заснеженную долину.

— Ковёр. Пушистый ковёр, — произнёс Андрей.

— А до него ещё топать и топать, между прочим, — констатировал я, убирая свирель в мешок.

— Стан, ты видишь домик?

Я помотал головой. Какой там домик! Глаза режет от белизны.

— Вон он, смотри...

Я напряг зрение изо всех сил, пытаясь понять, что можно различить на этом чистом белом листе.

— Левее...

Да, действительно. Едва заметный бугорок и узкая чёрная полоска между снегом на земле и снегом на крыше. Сам бы я не догадался.

— Я боюсь, Стан.

— Чего?

Я недоверчиво глянул на Андрея. Боится? Сейчас? Когда всё позади?

— Боюсь, что она не узнает меня. Или узнает, но не примет...

— Да ладно! Ну что ты, в самом деле! Кого же она примет, если не тебя!

— Стан! — Андрей захлопнул свою свирель, едва не сломав её. — Я так хотел дойти, понимаешь? Дожить. Добраться, доползти — любой ценой. А сейчас во мне что-то скребётся: "Чего припёрся, дурак"?

— Ага. Ну что, поплыли обратно? Василий Иваныч?

— Кто?

— Анекдот такой. Хватит с ума сходить, пошли!

Я решительно двинул вниз по склону.

Даже слишком решительно.

Дитрих не зря предупреждал. Не сделав и десяти шагов, я поскользнулся, упал на спину и неминуемо слетел бы с почти отвесной скалы, если бы Андрей, подоспевший в последний момент, не схватил меня за лямку мешка. Эссенс уцепился за голые ветки кустарника, а я нащупал ногами камень и упёрся в него.

— Стан, ты что?! Священный лабиринт, мать его за ногу! Иду я, иду! Только не так быстро, ладно?

— Может, нам верёвкой обвязаться? — сказал я вместо ответа. — У нас есть верёвка?

Андрей молчал.

— Алё!

— Есть. Я думаю, как её достать.

* * *

Прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем Андрей, проявляя чудеса гибкости и пытаясь распластаться на склоне, смог развязать мой мешок. Но всё напрасно — в моём комплекте верёвки не было.

— Да ты подумай, а! Предусмотрительный Артур не положил вторую верёвку! — с досадой произнёс эссенс.

— Правильно, две и не нужно. Одной за глаза хватит! — глубокомысленно произнёс я. А что ещё оставалось?

— Придётся Артура звать, — с неохотой протянул Андрей.

— А из твоего мешка?..

— Нереально. Звезданусь. Артур! — закричал Андрей в пространство. Никто не ответил, он крикнул чуть громче. — Артур!

— Я тебе дам, "не положил"! — рявкнул голос с небес. — В боковом кармане смотри!

Я так и припечатался к склону. Андрей завозился и через некоторое время крикнул: "нашёл"!

— Обормот! — со вздохом облегчения произнёс голос. — Стаса не урони!

Пока Андрей, сбросив плащ вниз, пристёгивался — верёвка оказалась не какая-нибудь, а с карабинами — я медленно приходил в себя.

— А он всё слышит, да?

— Не всё. Он иногда выходит... скажем так, в эфир. Тогда слышит. Но сделать ничего не может, для этого его надо позвать.

— А помнишь, он говорил: "Я вас вытащу, если что"? — припомнил я.

Андрей сбросил мне свободный конец верёвки с креплением.

— Сможешь пристегнуться?

— Думаю — да.

Я осторожно, перехватывая канат то одной, то другой рукой, стал оборачивать его вокруг пояса. Мой плащ полетел вслед за Андреевым.

— Вытащить-то вытащит. Обратно в Лабиринт! А нам осталось два шага...

Я не стал напоминать, что кто-то только что не хотел никуда идти...

Кое-как мы слезли. Сползли. Спустились-таки с этого плато. Почти живые.

Поэт был прав: лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал. И никогда не будешь!

Молча смотав верёвку, убрали её в мешок. Руки-ноги, гудевшие от только что пережитого напряжения, требовали оставить их в покое. Порванный в двух местах плащ Андрея сняли с куста. Мой — вообще не нашли. Но у меня хоть колет почти не пострадал, не считая потерянных в драке пуговиц. Андрею же пришлось свой выбросить, вместе с рубашкой — кружева превратился в лохмотья. Впрочем, как и штаны, которыми он при спуске цеплялся за каждую неровность.

— Одно из двух. Либо ты заворачиваешься в плащ, как античный бог, либо достаёшь свою одежду, — заключил я.

— Что-то я не слышал, чтобы боги заворачивались в плащи, — пробормотал Андрей, вытаскивая пакет. Через пару минут он уже облачился в свой бежевый костюм и нормальные ботинки. Значок прицепил на рубашку, спрятав под пиджак. А я так и остался в прежнем образе, накинув его плащ себе на плечи.

Чудесная парочка.

— Интересно, что сказал бы Артур, — задумчиво произнёс эссенциалист.

— Он матом не ругается, — ответил я. — Интересно, что скажет Рита.

Андрей быстро посмотрел на меня.

— Адаптер!

Я хлопнул себя по ушам, по груди.

— Посеял! — кивнул Андрей. — А флешка?

— Флешка вот, — вздохнул я.

— Ну и чёрт с ним, возьми мой.

— А ты?

Андрей молча снял гарнитуру и стал прилаживать её на меня.

— Не надо, тебе сейчас нужнее!

Андрей помотал головой.

— Либо мы с ней поймём друг друга без всяких переводчиков, либо нам и техника не поможет!

Резонно. Я не стал спорить.

— Пойдём. Спутник, — вздохнул он, и мы двинулись к домику.

Сверху расстояние казалось гораздо меньшим. На деле пришлось шагать целый час чуть не по колено в снегу, пока мы не добрели до круглого колодца. Здесь начиналась утоптанная дорожка к крыльцу. Метров сорок — и мы у дома. Аккуратненький домик, словно из сказки, с цветными стёклами в окошках...

И дым из трубы.

— Кто-то есть! — сказал я, присев на край колодца, чтобы вытряхнуть снег из башмаков. — Если хочешь, давай ничего сразу говорить не будем. Давай посмотрим на её реакцию сначала, а там сообразим.

Мне хотелось выработать стратегию, тактику, беспроигрышный вариант.

— Ты, главное, не волнуйся, а лучше вообще молчи, я сам начну разговор.

В это время дверь домика отворилась, появилась девушка. Высокая, с двумя длинными светло-русыми косами, в пышном зелёном платье с передником.

— Да, — сказал я, — вполне ничего. К такой можно и в костёр. Но ты, главное...

Андрей меня не слушал уже.

Он бросился навстречу Рите.

Забыв свой страх, неуверенность, осторожность, разговоры о долге и прочие глупости.

А Рита бежала к нему.

На полдороге они встретились, Андрей подхватил её на руки и стал целовать.

И судя по всему, ей было не важно, как он выглядит.

...А снег всё никак не вытряхивался из моего башмака...

...Я обнял её, благодарный судьбе,

И в танец увлёк за собой,

А флейта играла сама по себе,

Ей вторил незримый гобой.

Колышется пламя оплывшей свечи,

И знаю — не надо речей,

Ведь губы твои как огонь горячи,

А сердце — ещё горячей...Глава семнадцатая. ГРУСТЬ

Вот честно: не люблю фэнтези. Жизнь-то гораздо интереснее придуманных историй. А уж сколько нам с Андреем пришлось пережить...

Андрея я очень хорошо понимаю: Рита и красавица, и умница, и добрая... А главное — как хорошо, что она его дождалась!

Андрей сказал, что обвенчается с ней в местном костёле. Готов на время стать католиком, как все бавардийцы.

На мой вопрос насчёт дальнейших планов эссенс ответил: "Не знаю. Но пока я остаюсь здесь".

И это правильно. Сколько можно мыкаться, должен же у них быть медовый месяц, вполне заслужили!

А вот я домой пока не собираюсь. Сегодня утром я умывался холодной водой у колодца, когда неожиданно со стороны гор появились Дитрих и Тери. Менестрель поздоровался и, ни о чём не спрашивая, предложил мне пойти с ним по дорогам.

— Я музыкант, страж этого мира. Но и в другие миры заглядываю. Твой товарищ, как мне кажется, нашёл то, к чему стремился. Теперь ты со спокойным сердцем можешь оставить его здесь.

Он перевёл глаза на домик и со вздохом произнёс:

— Фройляйн Зелёные рукава...