— В Индостане, сахиб? Но почему именно в Индостане? Мы слышали, что между Гималаями и Черной водой лежит много земель: Бенгалия, Синд, Пенджаб, Карнатик, Декан, Конкан — всего и не перечесть. И мы слышали, что всюду правят чужеземцы — там англичане, тут маратхи, где-то еще — мусульмане из Афганистана. Мы не знаем, правильно ли это, но так оно есть.
Банния подхватил:
— Дело вот в чем, сахиб. Нам все равно, кто нами правит, лишь бы он правил хорошо. Все, кто не рожден в Чалисгоне, как мы, для нас — чужеземцы. Мы были бы счастливы, если бы нас оставили в покое, но это невозможно, потому что мир полон тигров, а мы — тощие голодные козы. Нам нужно, чтобы кто-то защищал нас, чтобы мы могли жить в покое.
Близнецы дружно фыркнули, когда банния назвал себя тощей голодной козой. Тот, что поразговорчивее, продолжал, ужасно коверкая слова на местный манер:
— Кто-то должен это делать, и мы молимся, чтобы это были англичане. Вот деревни за Кишаном, всего в тридцати милях отсюда — они под рукой комиссара-сахиба из Бховани. Там никто не может грабить и убивать по своей воле, даже если его дядя приходится другом девану.
— Смерти и податей не избежит никто, — сказал жрец, — но там подати низкие, их назначают надолго, и писари в Бховани берут очень умеренные взятки.
Родни кивнул.
— Понимаю. Вы, жители Чалисгона, были к нам очень добры. Что мне передать моим правителям? Чего вы больше всего желаете? Когда мы свергнем рани, вами тоже будет править комиссар-сахиб.
Староста развернул кальян, втянул в легкие порцию дыма, смешанного с угольным чадом, и посмотрел в потолок:
— Нам нужна вода. Такая же, как великий Делламэн-сахиб из Бховани пообещал деревням с того берега. Мы слышали, его убили. Кто не слыхал о нем? Вода для наших полей. В пяти милях отсюда вверх по нашему ручью есть остатки разрушенной дамбы и заросшее илом озеро.
Он кивнул в сторону задней коморки.
— Оно называется Найтал. Один раджа вырыл его в старые добрые времена. Наверно, двести лет назад или даже больше. Тогда и в нашей деревне, и ниже по склону текли оросительные каналы, и там, где сейчас все заросло колючкой, была распаханная земля. Теперь остались одни развалины, и когда нам нужна вода, ее у нас нет. Деван не хочет ничего делать: подати, что мы платим, уходят на более важные вещи — на войско, на слонов, и на то, чтобы поддерживать раджу в должном великолепии. Справедливо, чтобы раджа жил в роскоши, как и вы, сахибы, и у вас был избыток слуг, но справедливо, чтобы у нас была вода. И тогда мы будем довольны, особенно если комиссар-сахиб станет приезжать сюда на охоту, или вы, офицеры, будете приводить солдат и устраивать парады. Чтобы мы могли усладить наши глаза зрелищем того, как наши правители наслаждаются подобающей им роскошью. И тогда мы будем довольны.
Остальные подхватили его рассуждения. Родни слушал в пол-уха, но то вставлял словечко, то задавал вопрос, чтобы они думали, будто их шутовские заботы действительно его интересуют. И все это время был настороже, не переставая тщательно обдумывать свои планы. Сегодня двадцать шестое мая. Дожди начнутся в Гондваре примерно в двадцатых числах июня. Лучше оставить неделю про запас. Это значит, что там надо быть тринадцатого. Вражеская атака, скорее всего, состоится двадцать третьего, в годовщину Плесси. В Чалисгоне у него было достаточно времени для размышлений, и чем больше он думал, тем сильнее убеждался, насколько важным будет сражение за Гондвару.
Город был древним, богатым, прославленным, и считался важным центром паломничества. Он стоял почти на границе Бомбейского президентства, и когда-то принадлежал раджам Кишанпура. Он был построен у переправы через Нербудду, переправы, которой пользовались круглый год, за исключением сезона дождей. Насколько он знал, на Нербудде не было ни одного моста, а другие переправы и броды имели гораздо меньшее значение.
Он посмотрел на свои руки, сжимавшие винтовку — оружие простого солдата. Брюки у него были порваны, рубашка посерела от грязи; бриться ему приходилось осколком стекла, подобранным на обочине дороги; ни сабли, ни прочей положенной по чину амуниции, ни серебряной бляхи с гербом полка... Только исхудавшие, покрытые шрамами руки и грязь под ногтями. Но он был посланцем с отчаянно важной миссией, потому что если когда-либо судьба империи зависела от храбрости и умения одного человека, судьба Британской империи зависела от него. Он и вообразить не мог, что его звездный час будет выглядеть таким образом, и сейчас исподлобья хмуро взирал на полуголых дикарей, женщин и закопченный потолок.
Ладно, надо думать о деле. От Чалисгона до Гондвары примерно сто двадцать миль. Если они выедут завтра в ночь, то будут в городе примерно третьего или четвертого июня. Сэра Гектор будет предупрежден заранее и у него будет довольно времени, чтобы решить, что делать с бенгальскими полками. Самым разумным для генерала было бы отложить расправу до последнего момента, и только тогда выкорчевать измену, всех разоружить и расстрелять. Каким удовольствием будет присутствовать и распоряжаться при казни!
Наконец-то ясно что надо делать. Осталось только все объяснить Кэролайн при первой же возможности. Здесь, в доме, и староста, и его жена, само собой, подслушивают сквозь стены. Надо придумать способ выманить ее наружу.
Он покинула своих собеседниц и подошла к мужской компании. Деревенские жители успели привыкнуть к ее поведению и потеснились, освобождая ей место. Первое время они бывали настолько ошеломлены, что утрачивали всякое соображение и не могли постичь самых простейших ее слов. Но теперь они притворялись, что им нравится отвечать на ее вопросы.
Она спросила:
— Кто-нибудь из вас знает Серебряного гуру?
Жрец ответил:
— Серебряного гуру из Бховани? Конечно, мисс-сахиба, я очень хорошо его знаю. Все мы его почитаем. Это святой человек и великий учитель. В прошлом году он пару раз проходил через нашу деревню.
Родни, прищурившись, смотрел на него. Они действительно верили в святость Серебряного гуру и готовы были пойти за ним куда угодно. Ему хотелось прокричать, что их обожаемый гуру — англичанин и самый гнусный предатель в истории; но Кэролайн поймала его взгляд и еле заметно покачала головой. Она, конечно, была права: какой смысл открывать им правду, если они сами — предатели? Правильнее держать рот на замке, прикидываясь, что он ничего не подозревает.
Ему пришла в голову мысль, как все-таки поговорить с Кэролайн с глазу на глаз, и он вежливо сказал:
— Староста, завтра я снова собираюсь на охоту. Если хотите, я могу убить пару оленей и для деревни.
Они оцепенели. Но он не собирался предоставлять им еще одну возможность подослать к нему убийцу, и торопливо добавил:
— С собой мне никто не нужен, кроме мисс-сахибы. Только пошлите загонщиков вверх и поперек ручья, чтобы выгнать на меня оленей.
Все расслабились, и староста дрожащим голосом ответил:
— Конечно, сахиб. Мы будем очень благодарны.
Родни увидел, что он смотрит на Кэролайн. Кэролайн сказала ровным голосом:
— Да, прекрасная мысль. Я все время буду рядом с сахибом.
Умница! Какая умница! Она все поняла; она предупредила их, что не стоит и пытаться подкарауливать его в одиночестве, потому что она охраняет его спину. И они не посмеют обидеть Робина и миссис Хэтч, пока его не будет, из страха, что он отомстит, когда вернется. У него есть винтовка.
Со двора раздался женский голос, и староста вышел наружу. Родни ждал, поглаживая винтовку. Когда староста вернулся, он пристально вгляделся в его лицо. Они о чем-то долго толковали снаружи, и это ему не понравилось. Староста опустился на корточке рядом с жрецом и что-то прошептал. Жрец потянул себя за свисающее ухо, нахмурился и пожал плечами.
Родни не мог удержаться; он застанет их врасплох, и они себя выдадут. Он резко бросил:
— В чем дело? Чем вы так встревожены?
Староста, перед тем как ответить, посмотрел на жреца. Потом все же заговорил:
— Холера, сахиб. Все началось вчера — предыдущей ночью. Мы скрывали от вас, потому что не хотели беспокоить. Мы надеялись, что все закончится легко, и она быстро уйдет, как иногда бывает. Но теперь мне думается, что нам ее не избежать, и нас ждет суровая кара. Трое уже умерли, и многие больны. Женщина сказала мне, что заболел еще один — брат моего отца.
Он мрачно уставился в пол. Жрец встал и сложил руки на груди:
— Вам лучше уехать немедленно. Через день или два тут станет опасно — всюду будет отравленный воздух.
Родни поджал губы. Отлично! Он сразу понял, что они говорят правду, хотя, конечно, попозже надо будет наведаться к погребальным кострам и убедиться самому. Просто отлично! Змея саму себя ужалила. Эти суеверные идиоты поверили, что холера наслана им за грехи, за то, что они хотели убить беженцев. Они будут только рады, если те скроются живыми. Теперь он сможет увести Кэролайн, Робина и Амелию Хэтч, и предоставить деревню судьбе более ужасной, чем даже он сам мог бы для нее выдумать. После этого останется только избавиться от Пиру.
Он небрежно ответил:
— Думаю, ты прав. Мы уедем, но перед этим я все равно пристрелю для вас парочку оленей. И не надо меня отговаривать. Это самое малое, что я могу для вас сделать.
— Спасибо, сахиб.
В глазах у старосты стояли слезы, и он сложил перед собой руки в жесте, которым индийцы выражают благодарность за великую доброту. Родни выдавил зевок, хотя ему хотелось обхватить себя руками, чтобы не взорваться от возбуждения. Он поднялся, чтобы идти к себе. Кэролайн открыла было рот, но теперь была его очередь ее успокаивать. Бедняжка была на грани обморока. Он беззаботно бросил, проходя мимо:
— Не сейчас. Завтра.
В своей комнате при свете жировой плошки он, насвистывая сквозь зубы, почистил винтовку. Потом стал повторять привычные действия — то, что делал в Чалисгоне каждую ночь. Он примкнул штык. Конечно, спать с винтовкой с примкнутым штыком не слишком удобно, зато, если что, можно сразу отразить внезапную атаку, скажем, полудюжины человек. Он заглянул в огромный шкаф и потыкал штыком среди развешанных там шкур. Вроде никого. В самый первый день он набрал камней со дна ручья; он разложил их на кровати так, чтобы они напоминали спящее тело, и улегся в дальнем углу. Десять минут спустя он уже спал.
Гл. 21
Вставало солнце. Серые предутренние сумерки постепенно окрашивались золотом и становилось все теплее. Воздух еще сохранял хрупкую сухость, и такими же хрупкими и сухими выглядели и деревья, и листья, хрустевшие под ногами. Пока они поднимались по склону, Кэролайн не сказала ни слова. Она смотрела на небо и деревья и вдыхала утренний воздух так, как будто это была ее последняя прогулка.
Вскоре он нашел скалистый выступ, с которого им была хорошо видна вся округа. Он был прикрыт с юга, как раз с той стороны, с которой по его рассчетам должны были прийти оленя. Он отыскал для нее плоский камень, на котором можно было сидеть, а сам устроился рядом. Пройдет не меньше часа, прежде чем появится дичь. Разве что какое-то стадо или одинокий самец сами покажутся из леса, так что они смогут их заметить. Он смочил палец и прикинул направление ветра: воздух почти незаметно двигался в сторону загонщиков. Это было плохо, но обычно после рассвета ветер переменялся. В любом случае, джунгли успели так пропитаться человеческим запахом от расположенной всего в полумиле деревне, что олени, вполне вероятно, успели к этому запаху привыкнуть. И потом, на них почти не охотились, так что вряд ли они будут настороже. Он внимательно огляделся по сторонам — никого.
С сияющими глазами он повернулся к Кэролайн:
— Наконец-то. Мы почти в безопасности. Они не посмеют убить нас, пока не появится армия рани, а сегодня ночью мы все — и Пиру тоже — ускользнем, оставив их подыхать от холеры. И как только мы от них оторвемся, я убью Пиру, и мы будем в безопасности. В безопасности в Гондваре к третьему-четвертому июля!
Он улыбнулся ей; сердце у него бешено колотилось. Она молчала, глядя на него своими огромными глазами. Он все понял: она была колодцем, откуда он черпал силу, и теперь этот колодец иссяк, опустошенный до дна одной мыслью о безопасности. Безопасность, безопасность... Он мысленно смаковал это слово, потом ласково сказал:
— Ну же, Кэролайн! Ты была такой сильной — просто молодчиной, но теперь ты можешь расслабиться. Притви Чанд, — она сморгнула и отвернула голову, — да, я убил его. И этого мерзкого юнца, которого подослали, чтобы разделаться со мной. Остался только Пиру, а все остальные умрут от холеры. Господь на нашей стороне, дорогая. Беспокоиться не о чем.
Он никогда не видел, чтобы она плакала. Слезы текли по ее щекам; она все еще сидела, отвернувшись, так что он видел только очертание щеки. Сари мятыми складками лежало у нее на плечах; волосы, тусклые и безжизненные, в беспорядке спадали на шею.
Этого он не мог вынести, такой одинокой и покинутой она выглядела. Он осторожно обнял ее одной рукой и попытался успокоить:
— Не плачь, не надо, все будет хорошо.
Когда он обнял ее, она задрожала. Потом он почувствовал, как ее мускулы напряглись и дрожь унялась. Он подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо:
— Родни, ты понимаешь, что ты не в себе? Ты знаешь, что когда ты смотришь на людей, глаза у тебя делаются, как у девана? Порой даже тогда, когда ты смотришь на меня или миссис Хэтч. На всех, кроме Робина, а не то бы я уже давно тебя застрелила.
Она говорила с нескрываемой болью, но голос оставался твердым и уверенным.
— Ты знаешь это, верно? Тебе мерещатся убийства и заговоры там, где есть только дружеская помощь. Никто тебя не винит — я и сама какое-то время так чувствовала. Но это все твои фантазии, верно?
Он убрал руку и опустил голову. Ее им тоже удалось обмануть. Но он спасет их всех, чтобы они не говорили. Пока же придется ей потакать. Он удивленно раскрыл глаза и сказал, тщательно выговаривая слова:
— Послушай, Кэролайн, это же смешно. Ты и сама понимаешь — все они предатели, все до единого. Ты просто не хочешь, чтобы я волновался. Но теперь это у тебя переутомление, а не у меня.
Она положила руку на его запястье.
— Родни, не надо! Все в деревне знают, что ты убил этого несчастного юношу. Собаки разыскали его тело уже на следующий день. Он — сын вдовы, но она просила старосту не наказывать тебя, и даже не говорить с тобой об этом, потому что боги наслали на тебя такие бедствия, что ты за себя не отвечаешь.
Он сжал винтовку и уставился в покрытые дымкой заросли. Почему медлят загонщики? Почему в ее голосе такая мука? Почему она говорит так тихо?
— Вся деревня из-за нас рискует жизнью — каждый мужчина, каждая женщина, каждый день. Им самим не хватает еды, но они кормят нас. А ведь любой из них мог бы разбогатеть до конца дней, рассказав девану или сипаям, где мы прячемся. Ради нас Пиру оставил свою землю и свой дом. Ситапара рисковала пыткой, а ты хотел ее убить. Я знаю, что хотел, тогда, в повозке. Притви Чанд был твоим другом. Что он рассказал тебе прежде, чем ты его убил? Родни, ты очень сильный человек, но ничто не заменит умения сострадать. Стань еще сильнее, пойми, что в мире остались и любовь, и милосердие, и...
