Даже старый энихи, даже больной умел быстрым быть и бесшумным. Къяли ждал его слева, а бурое тело бросилось из кустов справа. Къяли едва успел уклониться. Тахи метнулся к нему из-за ствола, бросил дротик. Не промахнулся, но зверь развернулся, едва коснувшись земли, и кинулся к нему с дротиком в шее.
Къяли ударил копьем, но зверь вырвал копье из его рук, так оно и осталось в боку торчать. Оскалился — зубы желтые, полустертые. Но и такие кость раздробить могут.
Молния слетела с ладони Тахи, невидимая. Кожа ощущала, и деревья притихли испуганно — черная...
— Уфф... — выдохнул Къяли, глядя, как стихают конвульсии зверя. Волосы парня, перед началом охоты собранные в аккуратный узел, наполовину рассыпались.
— Это вот точно нихалли, — Тахи вытер лоб, сложил вместе ладони.
— Плохо, — вздохнул Къяли, осматривая мертвого хищника. — Может снова прийти...
Он знал, кто такие нихалли. Оборотни разные бывают. Кана — те, что открыто принимают облик зверей. Не рождались они среди эсса. Вот среди южан — появлялись, хотя и редко. Что-то такое было в крови некоторых Родов, что всплывало порой, иногда не в главной, а давней, полузабытой ветви...
А северяне считали — не кровь тому причиной, просто рассудок, который Сильные Тейит пытались возвести в абсолют, противился такой перемене.
А еще реже появлялись на свет нихалли, скрытые оборотни. Про них знали и север, и юг. Вроде спит такой человек, а душа его из тела выскальзывает и отправляется искать себе пропитание или просто бродить по окрестностям в обличье зверя или же птицы. А умер — и осталась его душа навсегда в зверином теле, пока и того век не закончится. Оттого и злы большинство из них.
Къяли тронул кончиками пальцев веки энихи, потом его жесткие торчащие усы.
— Я всегда думал, можно ли узнать нихалли, когда он вроде как человек, — проговорил молодой северянин, внимательно прислушиваясь к ощущениям внутри себя. — Пытался... Да я и сейчас ничего не чувствую. Он ушел? Или умер? Или все-таки зверь?
— Энихи, — прошептала Соль, увидев бурую тяжелую шкуру. — Это мой сон... — И крепче прижала к себе сына. — Нихалли он или кто иной, я не позволю причинить тебе вред!
Мальчик удивленно вскинул глаза на нее:
— Какой сон, мама? — молодая женщина опомнилась. Не рассказывать же ребенку, что видела во сне, будто на него кинулось огромное тело, выпуская на лету когти из мощных лап? Или не на него? Тот мальчик был заметно старше, хоть и не взрослый еще...
— Мне тоже снился энихи, — рассеянно сказал Тахи. — Но он почему-то бежал через горящий лес, и казался довольным. А пожар был... немаленьким.
— И что было дальше? — тут же спросил мальчик, не сводя глаз с матери. Соль стояла, прислонившись к валуну, руки ее были опущены, подбородок чуть поднят. Она смотрела не на сына, а в небо.
— А дальше пока ничего, — ответил сыну отец. — Может, скоро приснится продолжение.
— А этот огонь... что он сделает?
Тахи не отозвался. Соль словно проснулась, подбежала и обняла мальчика:
— Это для тебя — только сказка. Что бы ни случилось, тебя не коснется пламя.
**
Тейит, настоящее
...Тишина, только порой раздается шорох шагов. Угли вспыхивают то ярко, то гораздо тусклее. И темно. Где-то там, снаружи, голоса родных и друзей, там живут люди, там солнце. А тут — мерцающие угли, темнота и шорох. Шорох шагов и тростника; шелест тростника под ветром — ташивари; это произнес голос, который донесся даже сюда.
Огонек знает — рядом свои. И потому не страшно.
Покорно глотал приготовленные бабушкой настои — Сила ее тут помочь не могла.
— Бабушка, кто говорил про тростник? — спросил Огонек, едва оклемался немного.
— У тебя, похоже, еще бред не кончился, — она внимательней поглядела на внука.
— Нет. Я слышал голос...
— Сюда сосед заходил, рассказывал про дела у родни внизу, на полях.
— Стебли тростника, — промолвил Огонек.
Видя глубокую задумчивость на его лице, Лиа потянулась было за травами — пусть поспит, а то явно еще в себя не пришел. Но тот позвал ее жестом — сильно исхудал за время лихорадки, сил мало осталось.
— Аньу, кажется, я знаю, как меня зовут.
Как сказала потом Лиа, он сломал ключицу, но череп выдержал. Только голова еще долго болела, и не помогали ни исцеляющие бабушкины руки, ни ее травы. А Илу бабушка прогнала отчего-то, когда та приходила справиться о его здоровье.
Когда начал садиться, попросил у бабушки гребень. Пока лежал, волосы ему заплели в косу, просто и плотно. Многие южане носили так. Сейчас распустил пряди, вяло удивляясь, как скоро они отросли после того, как обрезали тот всклокоченный войлок. Расчесав, собрал волосы в хвост, чтоб о Юге напоминало как можно меньше.
— Что ты видел? — спросила Лиа, но свои видения — сны он рассказывать не стал, просто не смог. Лишь одно сказать был обязан:
— Аньу, я не могу тебе врать, и скрывать тоже. Я видел смерть женщины, но теперь понял — это была Киуте, не Соль. Что с твоей дочерью, я не знаю. Последняя, кого я помню там, была Киуте, это она велела мне возвращаться, не сказав, куда, и ничего не осталось, только этот приказ. Не знаю, как я добрался до нашего старого, бывшего дома в селении, но там нашел только развалины. Но я чувствовал, что должен куда-то дойти, туда, где свои, и повернул к реке Иска. А там, на ее притоке, я наткнулся на прииск.
— Значит, ты думаешь, твою память запечатала Киуте? — даже в сумерках хижины видно было, каким потерянным стало ее лицо.
— Я не знаю. Но больше некому.
Несколько дней спустя сам Лачи пришел. Тут растерялась даже Лиа — Глава Обсидиана никогда бы до такого не снизошла, а этот явился, даже без провожатых, если не считать одного охранника. Бедности, в какой жила целительница, будто и не заметил, хотя кто его знает — он ведь не сидит, как Лайа, в своих каменных покоях почти безвылазно, может и в жилищах настоящих бедняков бывал.
Лачи попросил оставить их наедине с Огоньком; тот уже мог вставать, но опасался выходить из дому — голова начинала кружиться, перед глазами все плыть и качаться в любой миг. Мальчишка так и остался в кровати, сел разве что. Гость, присевший на скамью напротив, был ему безразличен, как трава, съеденная грис в прошлом году. Все было безразлично, кроме того, что узнал, и бабушки.
Лачи уже все донесли, конечно. Ручные крысы говорящие у него что ли служили?
— Наверное, теперь ты его ненавидишь, — голос Лачи был полон сочувствия.
— Нет. Это ничего не даст.
— Значит, ты прощаешь смерть близких? — Огонек впервые видел Лачи удивленным — и, кажется искренне.
— Прощение... к чему вообще это слово, — говорил, и будто со стороны слышал свой бесцветный голос. — Вряд ли он знал, что мы там, да и попросту — что мы есть на свете. А каков он, я видел и раньше.
— Думаешь, его бы остановило, знай он о вашей стоянке?
— Нет, — честно сказал Огонек. — Хоть десять таких стоянок. Мы же были... никто.
**
Астала
Новолуние пришло — ночью только звезды светили, да едва заметно поблескивали лужицы и сырые листья.
— Не надо, ала, — говорила Илха, воспитанница Иммы, стоя перед обсидиановой чашей. — Это очень опасно!
Но женщина улыбалась мечтательно, и девочка видела — Имма не слышит и не понимает ее.
Илха отступила, маленькая и испуганная. Впервые она осознала, что ей всего лишь десять весен, и она ничего не может. Тем более не в силах защитить ту, кого обожала как сестру и наставницу.
Обычно южанам достаточно было того огня, что внутри — но Имма, вдохновленная наставлениями друга детства, задумала большее. И сейчас почти забыла о просьбе, увлеченная тем, что попробует наконец немногим доступное.
Черная горючая кровь земли полилась в каменную чашу, устроенную в полу — от края до края ее расстояние было как раз с руку Иммы. Миг — и черная маслянистая жидкость заполыхала, и сразу вступил барабан. Поначалу в комнате заворочался негромкий угрюмый рокот; сидевшая в углу Илха еле касалась натянутой на обод барабана кожи. Потом удары стали сильнее, и барабан раскатисто зарычал.
Имма застыла, глядя в плясавшее пламя — лицо ее озарял алый свет, а жар был такой вблизи чаши, что непонятно, как женщина это выдерживала.
Илха же в неосвещенном углу казалась не столько фигуркой, сколько темным пятном. Барабан рокотал то громче, то тише, быстрее и медленнее, и голос его сливался с движением языков пламени.
Имма смотрела в огонь — но на самом деле заходила все дальше и дальше на неупорядоченную, недоступную пониманию человеку сторону мироздания, где и брала начало Сила южан. Там не было ничего видимого — только горячие тени. И пустота, наполненная звуками не для человечьего слуха, цветами не для человечьего взгляда, и постоянным движением чего-то, не имеющего названия.
И где-то здесь, в этом ворохе затерялась тень Натиу. Найти ее возможности не было, оставалось позвать: заблудившаяся женщина могла единственно ощутить, что рядом появился кто-то одной с ней природы. И вырваться.
Имма не искала и не звала другую — она жадно вглядывалась в черный горячий хаос, не чувствуя жара на своем лице, позабыв, что разглядеть в Изначальном, Тииу человек ничего не сможет.
Пламя в каменной чаше начало спадать — и барабан отвечал умиранию язычков жалобными гулкими всхлипами.
Когда наконец вся кровь земли прогорела, Илха выбралась из угла, разминая затекшие ноги. Тронула наставницу за плечо, немного напуганная ее неподвижностью. Женщина очень медленно повернула голову, шепча что-то невнятное — вряд ли она успела полностью осознать, что находится уже по эту сторону мира.
— Имма... — начала было девочка, и замолкла, напуганная догадкой — глаза наставницы были слепы.
Как девочка бежала по темному городу напрямик, не придерживаясь освещенных улиц, она и сама не помнила. Стражи, обходящие город, время от времени мерно выкрикивали: все спокойно, они на своем посту.
У дома Ийа девчонка остановилась — легкие горели, дышать она могла только с хрипом. Придя в себя самую малость, она рванулась напрямик через ограду, и завизжала истошно, когда крепкие руки перехватили ее. При попытке зажать ей рот начала истошно кусаться.
— Что за шум? — крикнула женщина из окна дома, и охранник, который уже заставил замолчать девчонку, принялся было просить прощения. В этот миг на дорожке появилась фигура в белом, луч лампы, принесенной кем-то еще, выхватил именно эту фигуру из черноты, будто привлеченный белым одеянием.
— Это ко мне наверняка. Ко мне вечно сваливаются ночные гости. — Голос Ийа прозвучал беззаботно, однако Илха, которую он забрал у охранника и взял за руку, ощутила, сколь велико его напряжение.
— Вчера было новолуние, так? — спросил он, не требуя ответа, когда они с Илхой уже вышли за ворота. Девочка только кивнула. Сутки промаялась ее наставница, прежде чем, отчаявшись, послать за подмогой...
Обратно они шли по улицам светлым, но оказались у дома Инау куда быстрее, чем Илха бежала отсюда за помощью.
Имма сидела на полу, глаза широко открыты, дорожки от слез на щеках уже почти высохли. Друг детства шагнул к ней, убрал со лба нелепо свисавший завиток. Опустился рядом.
— Ничего, — говорил он угрюмо, сжимая ее ладони в своих. — Я все сделаю. А пока Илха о тебе позаботится.
**
Натиу пришла в себя. Сидела, обложенная подушками, мягкими шкурами, чтоб не простыла в сырость. Почти ничего не ела и мало говорила. Кажется, она не рада была вернуться.
Къятта навестил мать, испытывая не то удовольствие, не то досаду — снова Ийа удалось то, что он сам не сумел бы.
Натиу встретила сына без слов, без улыбки, словно ждала обвинений. Исхудавшая, потемневшая, она неожиданно стала казаться моложе. Тяжелобольная девочка. И глаза ее будто сменили цвет — Къятте казалось, они были золотистыми, а сейчас — серо-голубые, непереносимо яркие на темном лице.
Эту женщину он не знал никогда, даже не мог испытывать к ней всю прежнюю обиду и с годами сменившее ее раздражение.
— Плохо мне тут, — сказала Натиу. — Там, на той стороне, разные тропы, долго можно бродить. Там я сама себе хозяйка. Но главное — вам и помочь могу, и охранить, если надо.
— Мы сами себе... — начал Къятта, и осекся, глядя на незнакомую мать с прозрачными глазами.
— Ты так давно вырос, а я и ребенком тебя толком не помню, — сказала Натиу, зарываясь к меховой кокон шкуры. — Ты меня никогда не любил.
— Я тебя любил. Но мне было девять, когда ты оставила меня... а после и его тоже.
Натиу почти совсем спрятала лицо в шкуру. Мех будто дал ей сил говорить, хоть голос оставался слабым, надтреснутым.
— Что бы ты понимал... О тебе заботился дед и еще куча народу, и все это богатство вокруг по праву твое еще с тех пор. Не мои же слезы и поцелуи тебе были нужны! А я даже в младшем не могла найти утешения... он родился чудовищем. Только Киаль оставалась рядом, несмотря ни на что. И мой дар ойоль, зелья, которые его развивали.
Натиу вдруг выпуталась из шкур и подушек — те посыпались на пол. Села, обхватив колени руками, ничего медово — тягучего в ней не осталось. И — Къятта ощутил страх — лицо ее, растеряв округлою мягкость, стало еще больше похожим на лицо Кайе — сейчас, когда он тоже не выглядит здоровым из-за клятой раны..
— Мне едва сравнялось пятнадцать... Я была всем чужой, кроме Уатты, а он... таким беспечным. Остальные... не такую они хотели ему жену. Если бы он просто держал меня в доме! Но уже через две луны у меня появился золотой знак. Этого мне так и не простили все в Роду Тайау. А я... испугалась и почти перестала общаться со своей прежней семьей. Они слишком много хотели, слишком много просили. Я думала — начну слишком много говорить о них, и мало ли что. Уатта может меня оставить. А если нет, мало ли... ядовитый плод, случайный укус змеи... Я старалась быть достойной Рода женой, но все равно не вышло из меня ни жены, ни хорошей матери. А твоих женщин... я не видела никогда, — сказала Натиу, и голос прозвучал будто уже издалека. — Я знаю про них, посылала людей. Как-то сама собиралась глянуть, но передумала. Иногда о таких вещах лучше не думать вовсе. Ведь ты никого из них не собирался брать в жены, так что какая мне разница.
Къятта стоял и чуть не впервые в жизни не понимал, что ему делать. Наконец вспомнил:
— Мы с тобой поговорили, остальных... мне позвать?
— Киаль я видела. Кайе... не надо. Он хотел, я просила не появляться. Мои сны... не выдержат его Силы.
Къятта снова ощутил неловкость и даже растерянность.
— Иди, сын, — сказала Натиу. — Знай — что бы ни произошло, я вас не оставлю.
Несмотря на заверения целителей, Натиу вновь ускользнула в сон всего сутки спустя после пробуждения. Целители разводили руками — похоже, она сама так захотела.
— А пошло оно всё, — сказал Къятта, когда Хлау нашел его в покоях. В них было не продохнуть от терпкого дыма шеили, обычно человеку хватает куда меньшего, чтобы не соображать ничего, а тут на полу еще стояла пара опустевших кувшинов из-под вина. Но Къятта не выглядел опьяневшим, лишь глаза из янтарных стали рубиновыми да лицо заострилось и потемнело. Его явно разрывало на части — и выговориться хотелось, и что-то мешало. Так в конце концов он и выгнал Хлау, не рассказав ничего.
