Сказать, что Элий 4 был озадачен, значит, ничего не сказать. Было ощущение, что Его Величество, мягко говоря, не поверил, но, учитывая, что дворянин изрядно потрудился языком, пытается понять, в чём смысл этой эскапады. Это сродни выступлению барда, молодого и неопытного, вследствие чего волнующегося и преподносящего рыцарско-любовную историю невнятно и неубедительно, а в конце, в самый драматический момент трагической гибели влюблённых ещё и запускает голосом петуха. И недоумённая публика вместо того, чтобы проникнуться слезоточивой ситуацией, держится за животики с каменными лицами, ибо человек, назовём его прямо — король, хозяин местности, хмурит брови в сложной дилемме: либо выступающий издевается над ним и его гостями, и следующим пунктом развлечения будет публичное четвертование, либо это хорошо загримированный шут и стоит его поощрить согласно степени скупердяйства энным количеством золота или даже приблизить к своей персоне, ибо это действительно было... смешно.
Король повернулся к сенешалю и неприятно скривил губы:
— Складывается впечатление, что мы не хозяева в своём королевстве.
ВерДайин несколько ударов сердца, не мигая, смотрел на короля, затем неуловимо перевёл взгляд на маркиза.
— Вы утверждаете, что уруки находятся на территории королевства, а их продвижение разрешено королевской подписью и печатью? — тихим голосом уточнил.
В таком ракурсе сам РоПеруши засомневался. Но ведь не приснились ему отвратительные тёмные, их метательные топоры, гиканье, смерти гвардейцев, его собственная рана, в конце концов!
— Да. Клянусь дворянской честью, — уверенно выпятил подбородок Фиори. Он только боялся вопроса о действительном количестве тёмных — его цифра была взята со слов наёмника и, не будучи подтверждена собственными глазами, не могла и быть преподнесена с тем же достоинством, что и остальное.
— Это что за бред?! — рявкнул вдруг РоБеруши, наливаясь дурной кровью.
Чувствовалось, что Его Величество стремительно теряет хорошее настроение. Как бы это всё не закончилось лёгким кровопусканием. Но, во всяком случае, было понятно, что опасения Фиори касательно того, что информация не доведена Его Величеству, оправдались, и от этого по спине маркиза прошёл неприятный холодок. Это на каком же уровне происходит измена короне? Он явственно ощутил приближение неприятностей, но вместо того, чтобы запаниковать, вдруг подобрался, будто его организм сам по себе взял функции управления за двигательными частями тела и органами чувств, отсекая ненужное и мешающее принимать верные решения.
Сенешаль задумчиво смотрел на него, но думал о чём-то своём.
— Ваше Величество, — решился РоПеруши, — надо срочно выводить из казарм гвардию, послать вестового РоДизайши о возвращении и вводе в столицу хотя бы нескольких полков панцирной пехоты...
— Не так быстро, молодой человек, — остановил его король без улыбки, задумываясь о чём-то, краска немного отлила от обрюзгшего несколько лица — Его Величество взял себя в руки. — Спонтанность — прерогатива молодости, — пробормотал про себя, как бы походя.
— Отец, мне кажется, что нужно поспешить, — взволновано, но стараясь сдерживаться, обратилась принцесса. — Пока за твоей спиной творятся такие чудовищные дела, мы не можем быть спокойны...
— Но львиная доля сил королевства работает на устранение шалюрской угрозы, — несколько растеряно произнёс король.
И Фиори, побывавший совсем недавно в гостях у смерти и приобретший благодаря такому опыту немного иной угол зрения, внезапно узрел Его Величество Элия 4 Великолепного совсем другим, нежели рисуемый глашатаями и бардами образ мужчины, к которому вследствие обстоятельств не досталось воинской славы и по этому поводу очень комплексующего. Казалось бы, радуйся, что на твоё правление не выпало кровавых, стирающих с лица земли целые народы событий, ан нет, с детства умеющий держать оружие и воспитанный на славных деяниях предков, смысл действий которых, в общем-то заключался в очередной смертоубийственной возне, и растрачивающий силу, умения и амбиции в массовых и затяжных охотах и таких колоссальных по организации турнирах. И то сказать: кто может себе позволить победить короля? Локальные конфликты, которых даже в это мирное время хватало (то тёмные нагрянут, то беспокойные границы восстанут, то феодалы что-нибудь не поделят, то соседи примутся надувать щёки) с успехом и как-то даже чересчур легко — как ревниво замечал сам Элий — разрешал постаревший граф РоДизайши. И вот уже мальчишка в теле сорокапятилетнего короля уже представляет, как он на белом коне усмиряет жестоких и гордых шалюров, приводит их в лоно Церкви, а то и набирает из особо страшных и необузданных несколько пехотных и кавалерийских отрядов и переправляет их на северную или восточную границы пугать соседей... А женщинами шалюрками, по словам очевидцев, не очень страшных по части внешности, покорных абсолютно своим мужчинам — самцам и совершенно неприступных и злых, будто кошки для иных, одарит своих самых верных и преданных вассалов... А тут появляется молодой да ранний, шустрый, словно кузнечик, дворянчик, и заявляет, что де, не всё спокойно в вашем королевстве, Ваше Величество, потому поднимай король задницу и делай так, чтобы подданные спали спокойно, а со своей детской мечтой можешь распрощаться.
— Нет, — сказал Элий Великолепный, блеснув белыми крепкими зубами, — с уруками и разгильдяйством среди дворян — чиновников мы будем разбираться после похода на вероломных шалюров. Сенешаль, — обратился к советнику, проследите, чтобы информация со слов маркиза была тщательно зафиксирована, и при первой же возможности было проведено расследование. Кстати, — пришло ему в голову любопытное решение, — мы озадачим выяснением этой проблемы РоШакли и РоВенци, которых оставим в столице регулировать её жизнь...
— Но ведь именно через них и шли мои рассказы и некоторые выводы... — вырвалось неожиданно у Фиори, он не успел прикусить язык, ибо уже понял, что его суета и нервы напрасны.
— Ни слова больше, — нахмурился король, — если не хотите предстать передо мной в нехорошем свете, — маркиз ощутил, как резко вспотели ладони и спина — попасть в опалу, да ещё таким молодым, как он — почти наверняка конец карьере и прозябание в максимально удалённом от столицы гарнизоне. И он, плоть от плоти, столичный житель и дворянин, боялся этого пуще плахи, и инстинктивно покорно склонился в согласии перед королём. — Ничего, маркиз, — несколько смягчился Элий, видно, не без влияния мрачно молчавшей принцессы, — много, кому кажется, что с его колокольни видно, что делать и как поступать. Но имейте ввиду, что у меня самая высокая колокольня, — хохотнул. — А вот людей, не боящихся высказывать свою точку зрения, мало. И мы это ценим, правда, сенешаль? — ВерДайин невозмутимо кивнул. — Поэтому я высочайшим указом назначаю вас... — театральная пауза, — начальником королевской стражи! — победно посмотрел на этот раз побледневшего РоПеруши.
— Но ведь это должность РоВенци? — только и смог выдавить из себя Фиори.
— А мы его повысим... — добродушно сказал король и вопросительно посмотрел на вербарца.
— Сделаем наместником Восточной границы, — не моргнув глазом, подсказал тот.
— Точно! — обрадовался король.
Маркиз промолчал о том, что Восточный предел — это земли и вотчина РоАйци, и отправив туда РоВенци, король возможно что и подписал ему смертный приговор. Поэтому вообще стоило забыть о такой части тела, как язык — пока что его применение только усложнило и запутало жизненную путеводную нить не только самого РоПеруши, но и выходит... королевства? От этой мысли дворянину совсем поплохело. Словно он оказался в самой тёмной части пасти дракона.
— Да, Ваше Величество, — ещё раз склонился маркиз.
— Дайин, думаю такой удачный ход стоит отметить бокалом шисского? — обратился Его Величество к советнику, а Фиори Лидия чуть ли не потащила к выходу.
Прозвучали три удара колокола.
С громким стуком распахнулись центральные двери, и принцесса с маркизом невольно приостановились и обернулись.
В зал, печатая шаг и гремя железом, вошёл рыцарь со шлемом на изгибе левой руки. Во время этого глухого звяканья и металлического шуршания никто не пошевелился, будто ощущая неотвратимость сказанного и отсутствием движением норовя оттянуть неизбежное.
— Ваше Величество, — поклон, — я — представитель объединённого патруля района Барской площади, — чеканные слова постепенно теряли напор — судя по измятым латам, пятнам крови, слипшимся мокрым волосам, он только что из боя.
'Началось', — подумал РоПеруши, невольно придвигаясь поближе к говорившему, касаясь рукой ножен меча (это движение, кстати, проделали и король, и сенешаль, и принцесса).
— В районе патрулирования начались беспорядки. Стража частично уничтожена, частично разбежалась, из сводного отряда тяжёлых кавалеристов со мной вырвалось пятеро. Собор Святого Илия подожжён, святых отцов выбрасывают из окон и убивают... — голос рыцаря звучит ровно, но что это ему стоит! А маркиз частью сознания фиксирует в памяти сказанное, другой как-то отрешённо, словно издалека наблюдает за происходящим; он видит, как Лидия прикрывает ладонью в ужасе открытый рот, король бледнеет, растягивает ворот рубахи, будто ему мало воздуха и опирается о стол, ВерДайин наоборот, твёрже становится на ногах и немного пригибается, а лица двух немолодых секретарей — это безмолвные белые пятна. — Восставшие сплочены, вооружены луками и арбалетами, чем и успешно пользовались, когда мы застревали в толпе... — он тяжело замолчал, склонил голову, желая передохнуть, и вербарец протягивает ему бокал вина. Тот благодарно кивает и продолжает. — Судя по услышанному, очагов восстания как минимум несколько. Касательно требований и целей пока неясно, но некоторые взывали к справедливой каре церковников и... короля. Дворян в толпе не замечено...
Рыцарь не успевает договорить, как распахнулись двери, сквозь которые прошли маркиз и принцесса на аудиенцию, и в зал входит высокий, но худой мужчина под сорок, а за ним трое с обнажёнными мечами, зелёными плюмажами на закрытых забралами шлемах.
— Панорик!
— Элий!
Герцог немного торопеет, замечая принцессу, на маркиза, как и сенешаля с секретарями, ни рыцаря — гонца он не обращает внимания, решительно приближается к Лидии, но обращается при этом к королю.
— Вы почему ещё здесь?! — он сердится и нервно прохаживается туда-сюда. — Агробар восстал, идут бои, погромы, казармы с лояльными войсками блокированы, дворец сейчас — это мышеловка.
— Но как же это так? — Элий растерян и разгневан, поэтому его багровое лицо перекошено от избытка чувств.
— В порту идёт бой с пиратами — они умудрились выманить этого осла РоБалди — тесть РоОлвенци в это время был (и есть, если конечно жив) в городской резиденции — с эскадрой из бухты, и горло заблокировали, поэтому сама бухта уже под их контролем, таможенная служба и остатки морской пехоты ещё сдерживают порт, но район пакгаузов уже занят. Что интересно, — останавливается на удар сердца, передыхая, — пожаров там нет, горят только конторы и особняки, расположенные на побережье. Да, ещё пали Восточные ворота — там по словам очевидцев тьма тёмных и настоящая бойня... Поэтому нужно прорываться к западным воротам, пока есть ещё возможность, уходить к старику РоДизайши, либо слать гонцов, чтобы он скорым маршем с вверенными войсками...
Со стороны парадных дверей послышался какой-то рокот, будто тревожное звучание литавр, он нарастал прибойной волной, расцветал яростными криками, характерным звяканьем, тяжёлым хеканьем.
— Не успеваем... — бормочет Панорик, неотрывно глядя в ту сторону, все следуют его примеру.
Двери содрогаются от тяжёлого удара, но будучи довольно весомыми, отворяются неторопливым рывком — правая створка живее, потому как ей помогает падающий спиной назад один из караульных. Неловко обрушившись навзничь, он нелепо пытается выдернуть из шеи торчащее жало копья, скребёт влажными червяками пальцев в районе ворота, с тёмно-русой головы слетает и неровно катится шлем, а волосы, измаранные в нечто тёмное, ползают в такт затихающим биениям головы... В дверном проёме видно, как мечутся тени сражающихся. Рабочий сумрак помещения сейчас очень не к месту — толком и не разберёшь, что происходит.
— А-а-а! — кто-то тонко визжит сзади, и все обернувшиеся замирают от страшной картины.
ВерДайин хрипит, но тянет свободную левую руку с кинжалом навстречу вероломному панцирнику с зелёным плюмажем. Положение умирающего вербарца таково, что сразу становится ясно, что он, заподозрив неладное, успел в последнее мгновение среагировать и прикрыть спину короля. А визжит (если быть точным и корректным по отношению к более взрослому и облечённому немалой властью человеку, тонко кричит) Его Величество. На его лице, забрызганном кровью верного товарища — друга — соратника — подданного застыло выражение неописуемого ужаса и понимания, выпученные глаза так и норовят разлететься осколками, а раззявленный немыслимо рот напоминает причудливую пещеру со сталактитами и сталагмитами зубов, дрожащую от землетрясения.
— Отец!
Ещё один крик, но вполне естественный по диапазону для этого голоса, несмотря на такой же высокий регистр и крайнее напряжение связок, вплетается в узор вечера, который только-только начинается.
Один из писарей — секретарей резко подхватывается на ноги и своей дощечкой — подставкой самоотверженно бьёт в бок обходящего короля справа второго панцирника. Чудо не происходит — пожилой секретарь безжизненной тряпкой отлетает назад, нарвавшись беззащитным телом на локтевой шип, а железная смертоубийственная машина, сделав ещё один шаг следующим замахом длинного двуручного меча легко, словно нож виноградную гроздь, смахивает с плеч голову Его Величества Элия 4 Великолепного, так и не успевшего стяжать себе славы на поле брани, дабы добавить ещё один достойный эпитет к имени, и настолько сражённый в последние мгновения жизни неожиданными вестями, что даже не изъявил воли к сопротивлению и — несмотря на повторение — был действительно сражён.
Глава 7.
Его Преосвященство присел на скамью, оправил полы серой сутаны и наконец-то пытливо глянул на топчущуюся, словно на горячих углях, парочку.
— Простите меня, молодые люди, — начал он тихо, но — как мимоходом отметила внимательная Руфия — раскаяния в голосе не было ни на агр, — я случайно услышал часть вашего разговора, — ушки принцессы стремительно покраснели: часть — это сколько? даже всё целиком может быть частью ещё более полновесного чего-то, — и не смог побороть любопытство, уж простите мне этот грех, — глаза святого отца в набрякших, окаймляющих поясках были ясны и прозрачны, можно даже сказать, что невиннее, нежели у ребёнка, — скажите, пожалуйста, если это не тайна, если от этого не зависит чья-либо жизнь или честь, — абсолютно серьёзно, ни намёка на улыбку, — о чём у вас была речь? — отвернулся, протянул сухонькую руку и коснулся тыльной стороной ладони лепестков удивительно красивой жёлто-оранжевой цезальпинии. Будто дал для поцелуя.
