Прекрасный новый мир (Мв-23)

Снаружи раздалась короткая автоматная очередь.

— После победы, — твёрдо сказал Сингх, — Ранадив будет повешен.

— Мы это запомним, — спокойно ответил Ковалёв. — Теперь главное. Кто контролирует аэродромы?

— Аэродромы под Дели — наши. Лётный состав в большинстве лоялен. Есть колеблющиеся.

Ковалёв резко развернул карту.

— Аэродромы удержать любой ценой. Минимум двое суток. Истребительную авиацию — полностью под контроль. Если не сможете удержать — нейтрализовать. Ни одного самолёта в руках мятежников.

Сингх кивнул.

За окнами вновь загрохотало — ближе.

Ковалёв поднял трубку внутренней связи.

— Дальше, товарищ Сингх... — произнёс он, глядя в тёмные шторы, за которыми гремела столица. — Дальше решат в Москве.

И в этом кабинете стало ясно: судьба Дели теперь зависит не от улиц, где стреляли, а от неба — и от приказа, который ещё только готовился к отправке.

Москва. Этот же день, вечер. Семья Смитов.

— Это театр? — спросила миссис Смит, остановившись у входа.

— И театр тоже, — ответила Полина. — "РИМ", Дом русско-итальянской моды. Здесь распоряжается Лючия Смоленцева — по её приглашению вы и приехали. Но у нас показы моделей проходят как спектакли. Так что, пожалуй, вы не ошиблись.

Фойе было залито светом. Мраморные колонны, тяжёлые люстры, блеск пола, отражавшего ноги и тени, — всё это напоминало не столько дом моды, сколько декорацию к фильму, в котором вот-вот должны были появиться герои в мундирах, шелках и орденах. В воздухе ощущалось неуловимое напряжение закулисья: здесь явно привыкли не только показывать наряды, но и производить впечатление.

Навстречу им вышла молодая женщина.

Невысокая, стройная, темноволосая, в платье в цветочек с узкой талией и пышной юбкой. На улице Де-Мойна Аманда, пожалуй, и не обратила бы на неё внимания: ещё одна симпатичная молодая мать, возможно учительница, возможно владелица маленького магазина. Но Майк рассказывал о ней совсем другое. И теперь Аманда смотрела, пытаясь совместить в одном лице эту женщину — и ту, про которую говорили: "убийца с личным кладбищем, которому позавидует любой гангстер".

Лючия не улыбалась той лёгкой, дежурной улыбкой, которая в Америке считалась почти обязательной при первом знакомстве. Она смотрела внимательно, прямо, без враждебности — но с тем спокойным, сосредоточенным интересом, который неприятно напоминал взгляд учёного, рассматривающего редкий экземпляр под стеклом.

— Я Лючия Смоленцева, — сказала она на английском, заметно уступавшем английскому Полины. — Рада приветствовать вас у себя дома, в Москве. Но если позволите, я приглашу вас в кабинет. Там будет удобнее беседовать, чем здесь, у входа.

Позади неё стояла ещё одна женщина — чуть постарше. Одетая в такое же платье с юбкой-клеш — но темное, однотонное, с белым воротничком и манжетами, имея оттого вид более скромный и строгий. Она почти не привлекала к себе внимания. Помощница? Или секретарь?

Кабинет оказался именно таким, каким, по представлениям Аманды, и должны были быть комнаты, где в России принимаются решения: длинный стол, выстроенные вдоль него стулья, тяжёлый портрет Сталина на стене, и под ним, на тумбочке, сразу несколько телефонов. Но Лючия провела гостей в следующую дверь, рядом с портретом. Они оказались в большой комнате — три окна, кожаный диван, кресла вокруг низкого столика, шкаф с книгами (по виду, справочники или энциклопедии), но также какие-то издания в ярких переплетах, и иллюстрированные журналы. У среднего окна — большой стол, похожий на рабочий, и швейная машинка возле него, и пара манекенов — напротив, большой шкаф с одеждой (сквозь приоткрытую дверцу было видно что-то яркое). Наконец, в дальнем конце комнаты, возле еще одной двери, было что-то вроде маленького спортзала — пол устлан матами, шведская стенка с турником, и подвешенный боксерский мешок. Официальность и уют, власть и гостеприимство — всё существовало рядом, не смешиваясь.

— Мне сказали, что вы уже обедали в ресторане, — произнесла Лючия. — Но, если пожелаете, я могу распорядиться. Китайский чай, аргентинский матэ, лимонад, соки, бутерброды, печенье, шоколад?

Отец, мать и Дэвид отказались. Аманда кивнула: ей было любопытно, чем угощают на русских приёмах. Старшая женщина негромко отдала распоряжение кому-то за дверью. Через минуту молоденькая девушка вкатилa столик на колёсиках.

Лючия села.

— Я рада приветствовать вас, мистер Роберт Смит. Вас, миссис Джулия Смит. Вас, мистер Дэвид Смит. И вас, мисс Аманда Смит. Нам известно о том, что произошло в вашем городе. И мы сожалеем, что ваше письмо к нам имело такие последствия. Но теперь вы здесь — и я вас слушаю. Что вы хотели спросить у меня? Или сказать?

Аманда вдруг почувствовала, что заготовленных слов у неё нет.

Майк ведь советовал: всё продумай заранее, всё выучи, всё произнеси без запинки. Но она этого не сделала. Слишком много было того, что хотелось сказать. И всё казалось одновременно важным и невозможным.

Если сейчас промолчать и только улыбаться — зачем было лететь через полмира?

Она сглотнула и заговорила:

— Я хотела спросить... у вас, миссис Смоленцева, у всех русских, у вашего Вождя, если бы мне позволили говорить и с ним... зачем вам нужна война с нашей страной? Когда вы первыми открыли путь в космос — к другим планетам, может быть, и к другим звёздным системам, где всем хватит места. Я знаю, что вы верите в коммунизм, что всё должно быть общим. Но зачем вам заставлять верить в это весь мир? Я не хочу спорить о том, чья вера правильнее — как в те времена, когда, скажем, во времена капитана Блада, испанцы жгли на кострах тех, кто "верил не так". Я только хочу понять: неужели нельзя жить просто как соседи? Без ссоры?

Слова дались ей тяжелее, чем она ожидала. В горле встал ком.

Будь на её месте выпускник Гарварда, человек с поставленным голосом и дипломатической школой, он, наверное, сказал бы то же самое иначе — стройнее, точнее, эффектнее. А она вдруг почувствовала себя деревенской девчонкой из Айовы, случайно оказавшейся в комнате, где каждый взгляд что-то значит.

Но Лючия по-прежнему смотрела на неё с тем же вниманием.

И всё же в этом внимании было что-то такое, что Аманде не нравилось. Не жестокость. Не насмешка. Скорее спокойная готовность понять человека прежде, чем ответить ему. Как охотник сначала изучает зверя и только потом решает, стрелять или нет.

— Знаете, почему я всё-таки решилась приехать? — продолжила Аманда, чувствуя, что теперь уже нельзя останавливаться. — Не написать письмо, а приехать. Перед тем, как начать войну, всегда говорят, что те, кто против — не такие. Как во времена капитана Блада — "еретики не люди, у них нет души". У нас дома, на заднем дворе, живут кролики. Я их кормлю. Ухаживаю за ними. А потом приходит день — папа выбирает самого жирного, берёт его за уши... и на жаркое. Так вот, среди них есть один. Он меня узнаёт. Когда я подхожу, трётся лбом о руку, как кот. И я не смогла представить, что однажды его тоже... Я уговорила папу отсадить его отдельно и не трогать. Потому что трудно убить того, кто тебе уже не безличен. Кто не бездушный — а такой же как вы. И если ваш Вождь уже решил убить нас всех, то я хотела, чтобы хотя бы вы посмотрели на тех, на кого собираетесь завтра сбрасывать атомные бомбы с орбиты.

Она замолчала.

В комнате было тихо. Только где-то за стеной слабым эхом отдавался шум огромного дома.

Аманда заметила, что Лючия на мгновение отвела глаза — не в сторону окна, не на родителей, а на ту самую старшую женщину, которая сидела чуть в стороне, не за общим столиком, а так, чтобы видеть всех.

Секретарь так не сидит. Помощница — тоже.

Телохранитель? Надзирательница от НКВД — или ГБ, как уточнила Полина? Та, от которой зависит, что можно сказать, а что — нет?

— Нет души? — мягко переспросила Лючия, и лишь тогда на её губах мелькнула едва заметная улыбка. — Не это ли говорили те, кто хотел принести вас, мисс Аманда, в жертву ради вашей великой американской идеи? "Убей коммуниста — спаси его душу" — не этому ли учит ваша "истинная церковь"? И не это ли они готовили для советских людей, если бы получили такую возможность? Для меня — ведь я коммунистка. Для моих детей?

— Они преступники! — почти выкрикнула Аманда. — И раз вы знаете, что произошло в нашем городе, вы должны знать и то, что их остановили! Это были — не настоящие американцы!

— А какие настоящие? — спокойно спросила Лючия. — Те, кому у вас ставят памятники на площадях? Пионеры, первооткрыватели — отец, сын и "дружественный индеец"? А его соплеменникам, насколько я знаю, не предложили доброго соседства. Их согнали с земли предков в резервации. На них охотились, как на зверей. Те, кто это делал — были не настоящие американцы?

— Но... это же было очень давно... Знаете, миссис Смоленцева, — нашлась вдруг Аманда. — Мисс Полина, наш гид, постоянно ловит нас на том, что мы представляем себе жизнь в СССР такой, какой она была двадцать лет назад, не зная, какие с тех пор произошли перемены. А вы не можете допустить, что тоже судите Америку по прошлому, плохо зная, насколько все с тех пор изменилось?.. Наверняка в прошлом у всех найдутся неприятные страницы. Но можно ли сказать: вы такие, потому что такими были ваши предки пятьдесят-сто-двести лет назад?.. Я хочу, чтобы вы узнали нас — таких, какие мы есть, не из учебников истории! Как и мы вас!

Снова быстрый взгляд Лючии — и снова едва заметный жест старшей женщины. Та чуть качнула головой.

Аманда вдруг поняла, что почти наверняка ошибалась с самого начала.

Вот кто здесь по-настоящему важен.

Майк ведь что-то рассказывал... о женщине, стоявшей рядом со Сталиным на трибуне. О той, чьё имя мелькало в газетах. О "самой влиятельной и таинственной женщине России". И главное, что она "в подругах у Лючии", и даже снималась вместе с ней в кино. Кого бы еще — Лючия признала бы главнее себя, в своих апартаментах и на встрече со своими гостями?

— Миссис Лазарева, — сказала Аманда, обернувшись. — Я думаю, вы здесь старшая. Не сочтёте ли за дерзость мою просьбу — передать мои слова вашему Вождю?

И впервые увидела в ответ явную улыбку.

Анна Лазарева что-то тихо сказала Лючии по-русски, затем посмотрела на Аманду и произнесла на хорошем, уверенном английском:

— Мисс Смит, я вас услышала. И полагаю, что моих слов о том, что наша страна не собирается нападать на вашу, вам будет недостаточно. Что ж. Обещаю: вскоре вы получите ответ, более авторитетный. А пока, если желаете, можете остаться на вечернее представление нашего театра моды. Думаю, это будет интересно и вам, миссис Смит, и вам, мисс Смит.

— Если позволите... — сказала мама.

— Миссис Смоленцева, можно ещё один вопрос? — неожиданно для самой себя спросила Аманда. — Нам сказали, что вы не встретили нас в аэропорту, потому что были заняты исключительно важным делом. Каким, если не секрет? Что оказалось важнее встречи приглашённых вами гостей?

Лючия посмотрела на неё уже иначе — не как на странную американскую девочку, а как на собеседницу, которая всё же умеет задавать точные вопросы.

— Это не секрет, — ответила она. — Я была на киностудии "Мосфильм". Там сейчас снимают "Туманность Андромеды". И у меня в этом фильме одна из главных ролей. Так что ни перенести, ни отложить съёмку было нельзя.

-А можно еще один вопрос? — сказала мама, взглянув в ту часть комнаты, где был "спортзал" — миссис Смоленцева, а зачем вам здесь, вот это?

-Миссис Смит, вы ведь врач — ответила Лючия — и вам знакомо, что физические упражнения весьма способствуют здоровью, а также стройности фигуры? В нашей моде, в отличие от американской, не принято носить под платьем корсеты и валики — у меня там все свое. И кстати, в СССР минуты производственной гимнастики посреди рабочего дня, приняты даже на заводах и в учреждениях.

Коммунистка, боец с личным кладбищем убитых врагов, актриса, хозяйка дома моды.. и просто женщина, озабоченная своим внешним видом. И та, кто приближена к власти в этой стране, и способна решать чужие судьбы. Аманде вдруг показалось, что перед ней сидит не одна женщина, а сразу несколько — и какая из них настоящая, понять стало еще труднее, чем прежде.

А это уже было похоже не на светский визит.

А на начало игры, в которой никто не выкладывает карты на стол сразу.

Южный Синьцзян. Этот же день

Майора звали Гельмут Кресснер.

Он сидел в открытом штабном вездеходе, щурясь от белого, мёртвенного блеска пустыни. Песок тянулся до самого горизонта, дрожал в жарком мареве — скрывая темные зубцы гор, которые должны показаться на юге. Там начиналось дело, ради которого сюда и бросили их батальон: перевалы, осыпи, холодный ветер на высотах, тропы, по которым не пройдут тяжёлые машины, и засады, в которых один упрямый стрелок может задержать роту. Там горные егеря дивизии "Эдельвейс" будут, наконец, на своём месте.

Пока же была пустыня. Пыль. Жара. Марш.

Усиленный батальон. Батарея лёгких гаубиц. Разведвзвод. Броневзвод на новых "супер-Пумах" — колёсных машинах с 75-миллиметровыми пушками, дизелями и огромным запасом хода. Русские иронично называли их "танками для автострады". Что ж — хотя "пумы" были бы смертниками, мясом, в бою против настоящих танков, как Т-54 — но против повстанцев, не имеющих ни артиллерии, ни средств ПТО, этих машин было более чем достаточно!

Кресснер любил технику за то, что она не лгала. Если мотор исправен, он заведётся. Если орудие пристреляно, оно ударит туда, куда наведено. Если приказ выполнен, колонна придёт в указанную точку.

С людьми было сложнее.

Он думал о том, что история любит переодевать старые силы в новые мундиры. Раньше — Рейх. Теперь — Германская Демократическая Республика. Тогда — Восточный поход во имя одной доктрины. Теперь — "интернациональная помощь" во имя другой. Слова изменились. Песни кое-где остались прежними; их тихонько тянули на губной гармошке солдаты, уверенные, что офицеры не вслушиваются.

-Да здравствует война. Она одна — способна сделать интересной нашу жизнь.

Кресснер вслушивался. И не запрещал. Он вообще мало что запрещал, пока это не мешало делу.

Фюрер, думал он иногда, ошибся не в средствах, а в расчёте. После войны Кресснер не любил вспоминать слишком многое. Ему повезло: на Восточном фронте он оказался лишь краем, без больших операций и без тех дел, после которых люди исчезали уже не в штабных бумагах, а в памяти. Его проверяли. Нашли достаточно, чтобы не доверять, но недостаточно, чтобы повесить. А дальше сработала старая истина: любой власти нужна армия, а армии нужны офицеры.

Так он и остался служить. Присяга есть присяга. Сначала Рейху. Потом новой Германии. Не из убеждений — из природы вещей. На гражданке ему было бы тесно и скучно. Армия давала порядок, карту, цель, подчинение, право командовать и ощущение, что жизнь движется по прямой.

Он посмотрел на цепочку бронемашин и грузовиков, ползущих по жёлтому простору, и вспомнил эшелоны.