Прекрасный новый мир (Мв-23)

Фойе было залито светом. Мраморные колонны, тяжёлые люстры, блеск пола, отражавшего ноги и тени, — всё это напоминало не столько дом моды, сколько декорацию к фильму, в котором вот-вот должны были появиться герои в мундирах, шелках и орденах. В воздухе ощущалось неуловимое напряжение закулисья: здесь явно привыкли не только показывать наряды, но и производить впечатление.

Навстречу им вышла молодая женщина.

Невысокая, стройная, темноволосая, в простом платье в цветочек с узкой талией и пышной юбкой. На улице Де-Мойна Аманда, пожалуй, и не обратила бы на неё внимания: ещё одна симпатичная молодая мать, возможно учительница, возможно владелица маленького магазина. Но Майк рассказывал о ней совсем другое. И теперь Аманда смотрела, пытаясь совместить в одном лице эту женщину — и ту, про которую говорили: "убийца с личным кладбищем, которому позавидует любой гангстер".

Лючия не улыбалась той лёгкой, дежурной улыбкой, которая в Америке считалась почти обязательной при первом знакомстве. Она смотрела внимательно, прямо, без враждебности — но с тем спокойным, сосредоточенным интересом, который неприятно напоминал взгляд учёного, рассматривающего редкий экземпляр под стеклом.

— Я Лючия Смоленцева, — сказала она на английском, заметно уступавшем английскому Полины. — Рада приветствовать вас у себя дома, в Москве. Но если позволите, я приглашу вас в кабинет. Там будет удобнее беседовать, чем здесь, у входа.

Позади неё стояла ещё одна женщина — старше, строже, одетая гораздо скромнее. Она почти не привлекала к себе внимания. Помощница? Секретарь? Или кто-то совсем другой?

Кабинет оказался именно таким, каким, по представлениям Аманды, и должны были быть комнаты, где в России принимаются решения: длинный стол, выстроенные вдоль него стулья, тяжёлый портрет Сталина на стене. Но рядом, через распахнутую дверь, виднелась совсем иная комната — уютная, почти домашняя: кожаный диван, кресла вокруг низкого столика, журналы с яркими обложками. Официальность и уют, власть и гостеприимство — всё существовало рядом, не смешиваясь.

— Мне сказали, что вы уже обедали в ресторане, — произнесла Лючия. — Но, если пожелаете, я могу распорядиться. Китайский чай, аргентинский матэ, лимонад, соки, бутерброды, печенье, шоколад?

Отец, мать и Дэвид отказались. Аманда кивнула: ей было любопытно, чем угощают на русских приёмах. Старшая женщина негромко отдала распоряжение кому-то за дверью. Через минуту молоденькая девушка вкатилa столик на колёсиках.

Лючия села.

— Я рада приветствовать вас, мистер Роберт Смит. Вас, миссис Джулия Смит. Вас, мистер Дэвид Смит. И вас, мисс Аманда Смит. Нам известно о том, что произошло в вашем городе. И мы сожалеем, что ваше письмо к нам имело такие последствия. Но теперь вы здесь — и я вас слушаю. Что вы хотели спросить у меня? Или сказать?

Аманда вдруг почувствовала, что заготовленных слов у неё нет.

Майк ведь советовал: всё продумай заранее, всё выучи, всё произнеси без запинки. Но она этого не сделала. Слишком много было того, что хотелось сказать. И всё казалось одновременно важным и невозможным.

Если сейчас промолчать и только улыбаться — зачем было лететь через полмира?

Она сглотнула и заговорила:

— Я хотела спросить... у вас, миссис Смоленцева, у всех русских, у вашего Вождя, если бы мне позволили говорить и с ним... зачем вам нужна война с нашей страной? Когда вы первыми открыли путь в космос — к другим планетам, может быть, и к другим звёздным системам, где всем хватит места. Я знаю, что вы верите в коммунизм, что всё должно быть общим. Но зачем вам заставлять верить в это весь мир? Я не хочу спорить о том, чья вера правильнее — как в те времена, когда, скажем, во времена капитана Блада, испанцы жгли на кострах тех, кто "верил не так". Я только хочу понять: неужели нельзя жить просто как соседи? Без ссоры?

Слова дались ей тяжелее, чем она ожидала. В горле встал ком.

Будь на её месте выпускник Гарварда, человек с поставленным голосом и дипломатической школой, он, наверное, сказал бы то же самое иначе — стройнее, точнее, эффектнее. А она вдруг почувствовала себя деревенской девчонкой из Айовы, случайно оказавшейся в комнате, где каждый взгляд что-то значит.

Но Лючия по-прежнему смотрела на неё с тем же вниманием.

И всё же в этом внимании было что-то такое, что Аманде не нравилось. Не жестокость. Не насмешка. Скорее спокойная готовность понять человека прежде, чем ответить ему. Как охотник сначала изучает зверя и только потом решает, стрелять или нет.

— Знаете, почему я всё-таки решилась приехать? — продолжила Аманда, чувствуя, что теперь уже нельзя останавливаться. — Не написать письмо, а приехать. Перед тем, как начать войну, всегда говорят, что те, кто против — не такие. Как во времена капитана Блада — "еретики не люди, у них нет души". У нас дома, на заднем дворе, живут кролики. Я их кормлю. Ухаживаю за ними. А потом приходит день — папа выбирает самого жирного, берёт его за уши... и на жаркое. Так вот, среди них есть один. Он меня узнаёт. Когда я подхожу, трётся лбом о руку, как кот. И я не смогла представить, что однажды его тоже... Я уговорила папу отсадить его отдельно и не трогать. Потому что трудно убить того, кто тебе уже не безличен. Кто не бездушный — а такой же как вы. И если ваш Вождь уже решил убить нас всех, то я хотела, чтобы хотя бы вы посмотрели на тех, на кого собираетесь завтра сбрасывать атомные бомбы с орбиты.

Она замолчала.

В комнате было тихо. Только где-то за стеной слабым эхом отдавался шум огромного дома.

Аманда заметила, что Лючия на мгновение отвела глаза — не в сторону окна, не на родителей, а на ту самую старшую женщину, которая сидела чуть в стороне, не за общим столиком, а так, чтобы видеть всех.

Секретарь так не сидит.

Помощница — тоже.

Телохранитель? Представитель органов? Человек, от которого зависит, что будет сказано, а что — нет?

— Нет души? — мягко переспросила Лючия, и лишь тогда на её губах мелькнула едва заметная улыбка. — Не это ли говорили те, кто хотел принести вас, мисс Аманда, в жертву ради вашей великой американской идеи? "Убей коммуниста — спаси его душу" — не этому ли учит их ваша "истинная церковь"? И не это ли они готовили для советских людей, если бы получили такую возможность? Для меня — ведь я коммунистка. Для моих детей?

— Они преступники! — почти выкрикнула Аманда. — И раз вы знаете, что произошло в нашем городе, вы должны знать и то, что их остановили! И то, что все это было осуждено! Это... это не настоящие американцы!

— А какие настоящие? — спокойно спросила Лючия. — Те, кому у вас ставят памятники на площадях? Пионеры, первооткрыватели — отец, сын и "дружественный индеец"? А его соплеменникам, насколько я знаю, не предложили доброго соседства. Их согнали с земли предков в резервации. На них охотились, как на зверей. Те, кто это делал — были не настоящие американцы?

— Это было давно, — вмешался Роберт Смит. — И всё же моя дочь права в одном: пока между нашими странами не произошло ничего такого, о чём стоило бы сожалеть. Мы ещё не воевали. И мне очень не хотелось бы, чтобы до этого дошло.

Снова быстрый взгляд Лючии — и снова едва заметный жест старшей женщины. Та чуть качнула головой.

Аманда вдруг поняла, что почти наверняка ошибалась с самого начала.

Вот кто здесь по-настоящему важен.

Майк ведь что-то рассказывал... о женщине, стоявшей рядом со Сталиным на трибуне. О той, чьё имя мелькало в газетах. О "самой влиятельной и таинственной женщине России". Если это она — ошибка не страшна.

— Миссис Лазарева, — сказала Аманда, поворачиваясь к женщине, сидевшей в стороне. — Я думаю, вы здесь главнее. Не сочтёте ли за дерзость мою просьбу — передать мои слова вашему Вождю?

И впервые увидела в ответ явную улыбку.

Анна Лазарева что-то тихо сказала Лючии по-русски, затем посмотрела на Аманду и произнесла на хорошем, уверенном английском:

— Мисс Смит, я вас услышала. И полагаю, что моих слов о том, что наша страна не собирается нападать на вашу, вам будет недостаточно. Что ж. Обещаю: вскоре вы получите ответ, более авторитетный. А пока, если желаете, можете остаться на вечернее представление нашего театра моды. Думаю, это будет интересно и вам, миссис Смит, и вам, мисс Смит.

— Если позволите... — сказала мама.

— Миссис Смоленцева, можно ещё один вопрос? — неожиданно для самой себя спросила Аманда. — Нам сказали, что вы не встретили нас в аэропорту, потому что были заняты исключительно важным делом. Каким, если не секрет? Что оказалось важнее встречи приглашённых вами гостей?

Лючия посмотрела на неё уже иначе — не как на странную американскую девочку, а как на собеседницу, которая всё же умеет задавать точные вопросы.

— Это не секрет, — ответила она. — Я была на киностудии "Мосфильм". Там сейчас снимают "Туманность Андромеды". И у меня в этом фильме одна из главных ролей. Так что ни перенести, ни отложить съёмку было нельзя.

И в эту секунду Аманде вдруг показалось, что перед ней сидит не одна женщина, а сразу несколько: актриса, хозяйка дома моды, коммунистка, возможно — человек, способный решать судьбы. И какая из них настоящая, понять было труднее, чем прежде.

А это уже было похоже не на светский визит.

А на начало игры, в которой никто не выкладывает карты на стол сразу.

Южный Синьцзян. Тот же день

Майора звали Гельмут Кресснер.

Он сидел в открытом штабном вездеходе, щурясь от белого, мертвенного блеска пустыни. Песок уходил к горизонту, дрожал в знойном мареве, и только далеко впереди, на юге, едва намечались тёмные зубцы гор. Там начиналась уже настоящая работа — камень, перевалы, узкие тропы, засады, срывы, лавины, ночёвки на ледяном ветру. Там горные егеря дивизии "Эдельвейс" были бы в своей стихии.

Пока же колонна шла по пустыне.

Усиленный батальон. Батарея лёгких гаубиц. Разведвзвод. Броневзвод на новых "супер-Пумах" — колёсных машинах с 75-миллиметровыми пушками, дизелями и запасом хода, способным внушить уважение даже пустыне. На учениях в Тюрингии их называли "танками для дорог, которых нет". Здесь это прозвище казалось уместным.

Кресснер смотрел на бронемашины почти с нежностью. Машины он понимал лучше, чем людей.

Людей приходилось терпеть.

Он думал о том, что история любит переодевать старые силы в новые мундиры. Раньше — Рейх. Теперь — Германская Демократическая Республика. Тогда — Восточный поход во имя одной доктрины. Теперь — "интернациональная помощь" во имя другой. Слова изменились. Песни кое-где остались прежними; их тихонько тянули на губной гармошке солдаты, уверенные, что офицеры не вслушиваются.

Кресснер вслушивался.

И не запрещал.

Он вообще мало что запрещал, пока это не мешало делу.

Фюрер, думал он иногда, ошибся не в средствах, а в расчёте. После войны Кресснер не любил вспоминать слишком многое. Ему повезло: на Восточном фронте он оказался лишь краем, без больших операций и без тех дел, после которых люди исчезали уже не в штабных бумагах, а в памяти. Его проверяли. Нашли достаточно, чтобы не доверять, но недостаточно, чтобы повесить. А дальше сработала старая истина: любой власти нужна армия, а армии нужны офицеры.

Так он и остался служить.

Присяга есть присяга.

Сначала Рейху. Потом новой Германии. Не из убеждений — из природы вещей. На гражданке ему было бы тесно и скучно. Армия давала порядок, карту, цель, подчинение, право командовать и ощущение, что жизнь движется по прямой.

Он оглянулся на колонну.

Пыль висела над ней длинным, плотным шлейфом. Люди устали. Даже дисциплина в такую жару начинала потрескивать по краям. Впереди по карте значился оазис с колодцем. Место для краткого привала, пополнения воды, проверки техники.

— Ещё сорок минут, — сказал водитель.

Кресснер кивнул.

Когда на горизонте показалась полоска зелени, он сначала решил, что это мираж. Но вскоре стали различимы низкие деревца, клочки травы, тёмная россыпь хижин и движение — люди, скот, суета у воды.

Оазис.

И он был не пуст.

Кресснер поднял бинокль. У колодца теснились местные — дунгане, судя по проводнику. Мужчины в длинной, выгоревшей одежде, женщины, дети, стадо. Они тоже увидели колонну: суета у колодца усилилась.

— Стоп колонна, — приказал Кресснер.

Моторы один за другим заглохли. Жара навалилась сразу — густая, как мокрое одеяло. Солдаты слезали с машин, распрямляли спины, тянулись к флягам.

Кресснер быстро оценил обстановку. Колодец был один. Воды на всех не хватит. Если подпустить местных вперемешку с солдатами — начнётся толчея, драка, грязь, кто-нибудь обязательно полезет с ножом или заразой в воду, просто из страха или ненависти. А он отвечал за марш, за машины, за людей, за темп.

— Оттеснить их от колодца, — распорядился он. — Без стрельбы, если подчинятся сразу. Пост охраны у воды. Никого не подпускать.

Приказ был отдан ровным голосом. Именно такой голос хуже крика: он означает, что решение уже принято и обсуждать его некому.

Солдаты пошли цепью. Прикладов почти не применяли — хватило окриков, жестов, нескольких толчков. Местные отступили, сбившись в плотную, молчаливую массу у края зелени. Они не кричали. Только смотрели.

Кресснер не любил такие взгляды.

Они были слишком живые.

— Скот отвести в сторону, — добавил он. — И... взять несколько баранов. На кухню.

Интендант мгновенно понял. Через четверть часа возле одной из машин уже дымилась полевая жаровня. Солдаты стягивали сапоги, умывались над брезентовыми вёдрами, механики полезли под капоты и в ходовую часть. Артиллеристы развалились в тени колёс, кто-то курил, кто-то жевал сухари, кто-то спал прямо на песке, прикрыв лицо пилоткой.

"Супер-Пумы" стояли чуть в стороне, серые от пыли, как хищные звери на водопое. Экипажи проверяли давление в шинах, протирали прицелы, стучали ключами по броне. Разведчики растянулись по краю оазиса, наблюдая за местными через оптику — будто те были не людьми, а частью местности.

Кресснер обошёл привал медленным шагом.

Вода из колодца поднималась ведро за ведром. Её лили в радиаторы, в бочки, во фляги, в походные кухни. Солдаты мыли лица, шеи, руки, отмачивая на коже дорожную корку соли и пыли. Один унтер-офицер, смеясь, полил себе на голову целое ведро и заорал от счастья.

За кольцом охраны, в тени чахлых деревьев, стояли местные. Там тоже были старики. Женщины. Дети. И скот, чувствовавший воду совсем рядом. Но приказ был приказом.

Иногда Кресснер ловил себя на мысли, что цивилизация начинается именно так: один вооружённый человек объявляет, что вода — его, потому что у него есть карта, приказ и пулемёт. А все прочие пусть подождут.

Он не считал это красивой мыслью. Просто точной.

Через несколько часов колонна снова была готова.

Солнце чуть склонилось, но жар не спадал. Люди заняли места. Моторы взревели. Пыль вновь поднялась тяжёлой завесой.

Перед отъездом Кресснер ещё раз посмотрел на тех, кого оттеснили от колодца. Они стояли молча. Никакой благодарности за то, что обошлось без расстрела. Только ненависть — сухая, тихая, неподвижная.