Князь Барбашин 4

 — Да, пожалуй, я тут соглашусь. Потеря Голштинии серьёзно ударит по Фридерику Датскому. И по всем нашим планам на будущее.

 При этих словах Вулленвевер помрачнел. Да, он не был исконным любекчанином, но прожив здесь некоторое время хорошо осознал, что отношения с Данией всегда играли решающую роль во внешней политике Ганзы: из-за тесных связей датского короля с Голштинией, чье срединное положение между двумя морями было важно для Любека, и вследствие того, что этот король обладал Зундом.

 — Так может предложить роль сюзерена Кристиану? — спросил вдруг пекарь.

 — Поздно, — поморщился как от зубной боли Вулленвевер. — Этот король теперь креатура других игроков. А Любеку нужен свой ставленник.

 — А я думаю, — вступил в разговор Брунс, — что Любеку для начала нужен новый совет. Неудачи в войне, выросшие цены и общая неустроенность сильно повлияла на горожан. Так что город готов к тому, чтобы его возглавили новые люди с новыми идеями.

 Глаза Вулленвевера остро блеснули. Он прекрасно понимал, к чему вёл хозяин дома и не собирался стыдливо отнекиваться. Он жаждал власти и не скрывал этого. А ещё он мечтал возродить былую мощь города. Для чего постоянно выступал с требованием запретить провоз стапельных товаров через Зунд, чтобы повернуть поток на стапельные рынки Любека, где с них взимались бы высокие пошлины. Что тут же возвратило бы ключевые позиции Любеку и вендским городам. Но нынешняя власть не была готова действовать столь радикально, так что Вулленвевер всерьёз начал задумываться о месте бургомистра. Тем более, что его поддерживали не только городские низы. А потому он только кивнул головой и заговорил:

 — Стоит рассмотреть этот вариант. Тем более, что совет хочет ввести очередной сбор, потому что иначе денег на войну просто не собрать. И если правильно воспользоваться сложившейся ситуацией, то мы сможем многого достичь. Завтра я встречусь кое с кем, чтобы обговорить детали, от вас же мне потребуется поддержка снизу.

 — Это мы сможем, — усмехнулся пекарь. — Правда, придётся изрядно поднапрячься, ну да это наши с Хинриком проблемы. Лишь бы твои денежные мешки не остановились на пол дороги.

 Вулленвевер внимательно глянул на пекаря. С каждым разом у него всё больше и больше складывалось убеждение, что пекарь, хоть и был ценным союзником, но играл явно не за одну команду. Но пока что их цели совпадали, а уже после можно будет и задастся этим вопросом поплотнее.

 — Не остановятся, — буркнул он в ответ, и хлопнув ладонями по бёдрам, перевёл разговор на иную тему: — Так, предлагаю закончить говорить о делах и воздать, наконец-то, должное столу, что приготовил нам хозяин.

 — А это верно, а то у меня в брюхе уже урчит, — согласился пекарь.

 Да и отчего же не согласиться, раз главное было сказано. Все гости были далеко не юными детьми и прекрасно понимали, что стоит на кону. То, что они собирались сделать, могло преподать такой урок, который мог создать реальную угрозу власти патрициев во всех северогерманских городах. А это могло принести как неслыханные дивиденды, так и неслыханные проблемы. Но как раз о проблемах собравшиеся в доме у Брунса думать и не хотели. Потому что верили, что их дело правое и победа будет за ними. Ведь начинать дело, не веря в успех ещё большая глупость, чем не начинать его вообще...

* * *

*

 Не устрашат ни шпага, ни рапира,

 Острот разящих множество клинков,

 Известный плут, философ и задира,

 Сир д'Англере, по прозвищу Шико...

 Увы, Станчику — шуту трёх польских королей — не столь повезло в известности, как его французскому товарищу по ремеслу, видимо, не нашлось для него своего Дюма. Но пусть сам он и не водил войска, как Антуан, и ходил по двору не разодетым аристократом, а в привычном одеянии шута, с неизменной мароттой в руках, но во всём остальном был ничуть не хуже прославленного Шико. И за прошедшие десятилетия даже последние глупцы при дворе сообразили, что под маской шута скрывался человек с большим умом, хорошо образованный, остроумный, наблюдательный и хорошо разбирающийся в политических тонкостях.

 При этом Станчик был ярым патриотом Польши и сильно переживал, когда дела у неё шли не важно. Имея доступ к королевской переписке, он был в курсе многих государственных планов и как мог, использовал свой талант, дабы направить королевские мысли в нужную по его разумению сторону. Но поскольку его планы часто шли в противоречие с планами других ясновельможных панов, то, чтобы своевременно реагировать на ситуацию, Станчик вынужденно заимел собственную сеть добровольных помощников, большая часть которых работала даже не за плату, ведь шут был не очень богатым человеком, зато умел сходиться с людьми, причём даже из враждебного лагеря.

 Так, он отнюдь не приветствовал новую королеву Польши, и это с его помощью при дворе Бону за глаза теперь именовали не только итальянским Драконом, но и итальянской гадюкой. Потому что взгляды итальянки на то, что лучше для Польши, во многом не совпадали с его взглядами. Да, бывало, они думали одинаково, как, допустим, при решении судьбы бывшего Тевтонского ордена. Но чаще их мнения были прямо противоположны. Что вовсе не помешало шуту сойтись с боярином Ходыкиным, который был ярым сторонником партии королевы. В отместку тот подчас снабжал Станчика весьма интересными сведениями.

 Вот и сейчас от боярина пришло очередное письмо, которое шут внимательно перечитал дважды, причём во второй раз он читал его стоя над большой картой венгерского королевства, найденной в закромах Вавеля по его просьбе. Потому что сведения, доставленные из Литвы, были весьма тревожными. У боярина в Москве имелись свои люди и они-то и донесли, что планы противостоящей Габсбургам стороны оказались каким-то образом доступны московским шпионам. А поскольку Рюриковичи и Габсбурги в последнее время весьма плотно дружили, то стоит понимать, что эти сведения давно уже переданы Фердинанду.

 На этом месте Станчик печально вздохнул. Московиты правильно просчитали, что венгерская корона для Ягеллонов будет одной из главных задач на ближайшее время. Причём в этом вопросе Станчик был на стороне своего короля. И когда удалось склонить Запольяи к уступке прав на корону Войцеху, он радовался не меньше своего сюзерена. Тем более что государственное собрание в Секешфехерваре Запольяи этой короны официально и лишило. Правда, вопрос пришлось дополнительно согласовывать ещё и в Стамбуле. Иероним Лаский, что работал и на Запольяи и на Сигизмунда, доносил о недовольстве султанского двора участием польских наёмников в гражданской войне на стороне Фердинанда. А великий визирь Ибрагим-паша смел при этом угрожать полякам татарскими набегами, и с иронией спрашивал, осталось ли ещё на юго-востоке Великого Княжества Литовского население. Вот и пришлось королю смирять гордыню и отправлять послов в Стамбул. В результате долгих и упорных переговоров султан согласился на рокировку Запольяи-Ягеллон, но не за просто так. И уже польскому королю пришлось увязывать войну за венгерскую корону с походом самого Сулеймана на Вену. Хотя оно того по итогу стоило. Османские войска смогли отвлечь на себя армию Фердинанда и легко захватить Буду, в королевском дворце которой в феврале 1530 года и произошла коронация двухлетнего Войцеха с одновременным низложением Фердинанда.

 Разумеется, Габсбург над подобным известием только посмеялся, так как отказываться от титула отнюдь не собирался, и обе стороны принялись активно готовиться к продолжению борьбы за венгерское наследство. Запольяи, ставший одновременно регентом и главнокомандующим венгерской армии, планировал обрушиться на владения Фердинанда, включая такие города, как Эгер, Дергей и Ноград. А после, если поход станет удачным, повернуть на Пожонь. И тогда под властью Войцеха оказывались бы не только вся Трансильвания, ещё не потерявшая ни Темешвар, ни Сегед, ни Весце, но и вся северная Венгрия вплоть до Дуная. Однако московские шпионы каким-то образом вскрыли эти намерения, и теперь успех похода был под большим вопросом.

 Зачем это нужно было русским, Станчик понимал хорошо. Обретя силу, московские князья стали собирать под свой скипетр все земли, что когда-то принадлежали их предкам. Однако большое количество подобных земель достались в своё время великим князьям Литвы, и теперь, когда последние независимые княжества исчезли, поглощённые либо Вильно, либо Москвой, борьба за так называемое Ярославово наследие пошло исключительно между этими двумя столицами. При этом Польша помогала именно Вильно. И вовсе не потому, что была связана с ней унией, а потому что магнаты считали, что литовские земли неплохо бы смотрелись в составе польской короны. И чем больше теряла Литва, тем меньше досталось бы им, когда Литву удалось бы склонить к более плотному слиянию. А потому польская помощь была достаточно действенная. Так под Оршей литовская армия, подкреплённая польскими жолнерами и артиллерией, разгромила армию московитов, остановив их натиск, вот только потом Польша отвлеклась на союзника Москвы — Тевтонский орден — и Москва всё же сумела отторгнуть от Литвы огромный кус. Вильно, конечно, не признала подобного захвата и отказывалась подписывать мирный договор, соглашаясь лишь на временное перемирие. И нынче очередной срок как раз подходил к концу. При этом, судя по донесениям шпионов и дипломатов, такое положение дел перестало устраивать московитов, и они явно собирались либо добиться признания потерянных земель, либо продолжить войну, тем более что за последние годы их казна изрядна пополнела. А чтобы Польше было не до литовских проблем, они собирались устроить ей проблемы в других местах. И если он прав в своих предположениях, то молдавский господарь отвлечёт польскую армию, а венгерские события, внимание самого Сигизмунда.

 Сюда в строку ложились и прокламации, что вдруг стали появляться в польских городах и сёлах. В них не просто высмеивалась набиравшая силу сарматская идея шляхты, но и звучали прямые призывы сбросить инородный элемент с шеи польского государства и вернуться к временам легендарных Пястов, когда шляхта Польши состояла из поляков, а не пришедших из степей немытых кочевников.

 Тут Станчик криво усмехнулся. Умно, ничего не скажешь. Этими прокламациями вбивался клин между гоноровой шляхтой и простым народом. И пусть шляхтичи лишь смеялись над "угрозой от быдла", но Станчик понимал, что во времена, когда ружья и пушки стали опаснее дедовской сабли, подобное расслоение могло окончиться весьма неоднозначно. Табориты, память о которых ещё жила в Польше, не дадут соврать.

 И вот собрав все известия воедино, Станчик вдруг подумал, что, возможно, не стоило дразнить султана, и пусть бы младенец Войцех принёс оммаж Сулейману? Тогда бы султан точно удержал своего вассала Рареша от нападок, и Польша имела бы куда больше возможностей оказать помощь и венгерскому королю, и соседней Литве. Но разве можно переубедить короля, когда ему совсем о другом поют и паны-можновладцы, и сама королева? Он пробовал, и у него не получилось. Оставалось только одно: написать Запольяи, дабы он смог за оставшееся время принять другое решение. А у Польши оставался ещё год, чтобы улучшить своё положение, так как Станчик был абсолютно уверен, что нарушать заключённое перемирие московский царь не станет. Каким бы большим и сильным ты ни был, но в глазах своих союзников и партнёров (именно их, а не врагов и прочую мелочь, кичащуюся быть участником дипломатического процесса) стоит выглядеть справедливым и договороспособным. И Москва этого принципа придерживалась. Вон, даже захватив Ливонию с помощью силы, она всё же отправила своего посла в Империю договариваться. И пусть ни Польша, ни Литва, ни Ганза не признали подобного захвата, но поделать они ничего не могли, а Карл, который единственный и мог повлиять на ситуацию, после встречи с послом принял сторону Москвы. И теперь Станчик буквально нутром чувствовал, как над Польшей и Литвой начинали сгущаться тучи, которые большинство панов-можновладцев отказывались видеть.

 Печально вздохнув и отложив письмо боярича, Станчик, взяв писчие принадлежности, сел за стол и принялся писать послание палатину Венгрии, надеясь на то, что тот найдёт приемлемый выход.

 Это письмо догнало Запольяи уже в походе. Палатин, не раз бывавший при дворе Сигизмунда, прекрасно знал, кто такой Станчик на самом деле, так что не отбросил предупреждение в урну, хотя сразу понял, что московиты узнали далеко не весь план. А это значило, что их шпионы осели не у него под боком, а в Буде, при дворе османского ставленника Гритти, которого он, мягко говоря, недолюбливал. Ибо да, летом из Буды ожидался выход двадцатитысячного войска под руководством Петера Петровича, одного из родственников самого Иштвана. Про свои же планы он перед Гритти сильно не распространялся и, как оказалось, поступил весьма разумно. Теперь его удар станет неожиданностью для сторонников Фердинанда и, возможно, заставит их изменить свои намерения. С этим согласился и Дьёрдь Мартинуцци, его ближайший советник, которого многие считали разумом Запольяи. Так что Иштван продолжил свой поход, лишь отправив гонцов в Буду, дабы предупредить о возможных неприятностях Петровича.

 Венгерская армия шла по земле, что ещё несколько лет назад была единой страной, а нынче встречала венгерское войско по-разному. Ибо мнения людей разделились кардинально. Кто-то считал, что пусть лучше уж Ягеллон под присмотром Запольяи правит венграми, нежели немец Фердинанд. По крайней мере, с ним венгр не перестанет быть венгром. Кто-то считал, что лучше уж немец, нежели вассал турок. Увы, в этой борьбе раскол шёл по всем слоям общества. Даже религия и та разделила венгров на папистов и сторонников новой веры. Причём паписты были в основном приверженцами Фердинанда. А в результате жители одних поселений радостно встречали воинов Запольяи, а других уходили в горы или пытались оказать сопротивление. Петер Перени, воевода Трансильвании, что служил сначала ему, потом Фердинанду, а теперь вновь ему, морщился всякий раз, когда приходилось штурмовать подобные места. Ведь вновь венгр воюет с венгром, вместо того чтобы сражаться против общего врага — басурман. Морщился, но молчал, ибо понимал, что останься он на стороне Фердинанда, сейчас бы точно так же штурмовал венгерские поселения, но поддерживавшие Ягеллона. В иной истории Перени всё же сделал свой выбор и ушёл опять под знамёна Габсбурга, однако на это раз чаша весов клонилась больше в сторону Запольяи и он не спешил менять сторону, хотя и понимал, что полного доверия у Иштвана пока не имеет.

 Между тем войско неспешно двигалось по дороге круто в гору, туда, где среди лесистых холмов уже можно было рассмотреть огромные, крытые черепицей башни могучей крепости, над которыми трепыхались на ветру красно-синие стяги города. Это была Эгерская крепость — ворота в Верхнюю Венгрию.