— Значит, час надо потратить с пользой.
Она задумалась — это какая-то очередная тайна Мадридского двора или просто привычка переводить любой разговор на нейтральные или эротические темы?
На этот раз ФГС расщедрилась — раз уж Отто сейчас возглавлял общий зачет после двух побед в двух уже состоявшихся гонках, то и попал в лучший отель, пятизвездочный Райндль Партенкирхнер Хоф, прямо рядом со станцией Цугшпитцбан . Двухместный люкс на верхнем — третьем — этаже. Тут, в этом отеле, остановились многие из звезд кубка мира — перед ресепшеном Отто успел похохмить с Хайнером и поздороваться с еще несколькими спортсменами, которых Рене не узнала.
— Вам оставлено сообщение, герр Ромингер, — сообщил клерк и передал Отто листок бумаги с логотипом отеля.
— 'В Энотеке в 9 часов', — прочитал Отто и ухмыльнулся. — Конечно, ясное дело.
— Что такое Энотека? — недовольно спросила Рене, которая полагала, что они проведут вечер вдвоем.
— Бар в этом отеле.
— А ты раньше здесь был?
— Не останавливался, не по карману было. А в Энотеке был.
— А кто это тебе там назначил? — она состроила грустную мордашку. Отто рассмеялся:
— Не напрягайся так. Это всего лишь Ноэль.
— А-аа. А почему его не было в Кран-Монтане?
— Так он же не ходит слалом. Только спуск и супер.
— И в какой он будет группе?
— Полагаю, во второй.
— А ты?
— Хороший вопрос. Тоже во второй.
Он закончил прошлый сезон с восемнадцатым местом в зачете скоростного спуска, в отличие от других дисциплин, где он вообще не имел до этого сезона никаких очков, потому на этот раз оказывался в более выигрышной позиции по сравнению с прошлыми стартами, где он вынужден был стартовать в последних номерах на разбитых трассах.
— Здорово! — оживилась Рене. И тут же насторожилась: — А, так это вы с ним собрались на фрирайд?
— Не ори ты так, — пробурчал Отто. — Никому об этом знать не обязательно.
— Почему?
Он посмотрел на нее этаким раздраженно-снисходительным взглядом и не ответил.
Рене думала, что на нее тоже распространяется приглашение в Энотеку, но Отто не допускающим возражения тоном возвестил, что он идет один.
— Отто, — взмолилась она. — Ты все время оставляешь меня одну! Я же хочу побыть с тобой!
— Может быть, мы тебя позовем попозже, — терпеливо сказал он. — А если нет — побудешь со мной ночью.
— Конечно, ночью побуду, — горько сказала она. — Я не забыла, что я всего лишь подстилка для вашего величества.
Он безразлично пожал плечами:
— Это ты сказала. Не я.
— Прекрати! — взорвалась девушка. — Не смей со мной играть в это! Кто бы не сказал, это факт! Ты это сейчас снова доказал!
Отто обернулся, чтобы посмотреть на нее — он одевался после душа (до которого, разумеется, был секс). По пояс голый, в незастегнутых джинсах, он был, как всегда, ослепителен, но его красота только острее подчеркивала пропасть, которая их разделяла. В его глазах была какая-то странная смесь холодной отстраненности и душераздирающей печали. А вот голос совершенно ледяной:
— Довольно. Я не собираюсь выслушивать все это дерьмо.
— Ты думаешь, что я — какая-то кукла, которую можно забросить в угол, когда наиграешься?
— Дебильный разговор. — Он резким движением застегнул молнию на джинсах. — Если тебе что-то не нравится — я тебя не держу.
Она судорожно втянула в себя воздух, потеряв дар речи. Отто покопался в своей полупустой сумке с логотипом Россиньоль и извлек оттуда очередной убогий лонгслив — выцветший темно-серый кошмар с полустершимся от бесчисленных стирок белым принтом, который при всем желании было невозможно разобрать. Эта штука подчеркнула его мускулы и вполне аппетитно обтянула его роскошный торс. Рене волей-неволей подумала обо всех этих девках, которые начнут пускать слюни, едва он попадет в их поле зрения. Может быть, это вовсе никакой не Ноэль ждет его в Энотеке!
— А Ноэля зовут случайно не Клоэ? Или еще каким-нибудь женским именем?
Отто фыркнул, кое-как пригладил пятерней свои лохматые светлые волосы, подхватил свою затрапезную куртку и вышел из номера. Рене упала на кровать, уткнулась в подушку и расплакалась. Как она могла дать ему столько власти над собой? Почему он так с ней обращается? Она слышала когда-то такое высказывание, что якобы из пары только один любит, а второй просто позволяет себя любить. У них с Отто именно так и было — она обожала его, готова была целовать его следы, а он просто снисходил до нее. Позволял ей ублажать себя, с удовольствием трахал ее, держал при себе до поры до времени, но она не имела для него ни малейшего значения. Несмотря на его огненный постельный темперамент, по отношению к ней он оставался холодным, как лед.
'Если тебе что-то не нравится — я тебя не держу'. Это его слова. Ей действительно что-то не нравилось, но мысль о том, чтобы уйти, была невыносима. Рене так его любила, что не представляла, как она потеряет его, останется одна, не будет греться в лучах его озорной, дерзкой улыбки, больше не почувствует силу и тепло его загорелых рук, не сможет смотреть в его ясные карие глаза с чудесными орехово-зеленоватыми искорками, не испытает этого невероятного наслаждения, отдаваясь его напору и неистовой, неуемной, ненасытной страстности... Господи, нет! Только не это!
В глубине души она всегда понимала, что она ему не пара. Что между ними только и могут быть такие отношения — великого господина и покорной подстилочки. Кто она и кто он! Он — Отто Ромингер, восходящая звезда горных лыж, он чертовски красив и воинствующе независим, он никого не допускает в свою жизнь. Он — человек с очень сильным характером. А она — никто, ничто и звать никак, всего лишь серая мышь, которой он по неизвестным причинам позволил пробежать по обочине его жизни и погреться в его лучах. Впрочем, причины как раз известны — ему просто нравится с ней спать. Но вокруг него все время вертятся сотни девчонок намного красивее, готовые занять ее место в любой момент.
Рене лежала ничком на широченной кровати с витыми деревянными столбиками, застыв в какой-то неизбывной тоске. Что ей делать? Продолжать валяться вот так и реветь? Собрать вещи и уехать домой? Дождаться его и закатить истерику? Самый безрассудный вариант — он уже свел на нет ее попытку сцены перед своим уходом. Рене инстинктивно понимала то же, что знали и ее предшественницы — с этим человеком нельзя переходить черту, установленную им с самого начала. Черту, четко ограничивающую постелью ее присутствие в его жизни. Только секс и полная беспроблемность. Рене попыталась заступить за линию, и он поставил ее на место корректно и твердо, тем не менее ясно дав понять, что, если ее не устраивает статус кво, он ее вышибет в любой момент. Пусть он сказал 'не держу', якобы оставляя это на ее усмотрение. Между строк было другое — 'я не потерплю'.
Так и не приняв никакого решения и не дождавшись Отто, Рене легла в кровать. Она чувствовала себя несчастной и беспомощной дурой, даже не серой мышью, а какой-то бесхребетной амебой. Она думала, что будет полночи мучиться бессонницей и растравлять свои раны, но милосердный сон выключил ее моментально, она будто упала с обрыва. Сквозь сон она слышала, что Отто вернулся — сколько было времени, сколько он отсутствовал? Он принял душ, лег рядом с ней и сразу же вырубился, вместо того, чтобы как обычно заняться с ней любовью. А рано утром, когда она проснулась, его уже не было. На столике лежала записка: 'Буду поздно. Вечером поужинаем'.
Рене повертела в руках листочек толстой чуть рифленой бумаги с логотипом отеля. Всмотрелась в записку — она уже видела раньше его почерк, но ни разу не имела возможность порассматривать. Жаль, что она ничего не понимает в графологии. Возможно, его размашистый, быстрый почерк должен многое рассказать о его личности. А что она может тут увидеть такого, что бы до сих пор было ей неизвестно?
И куда он отчалил, раз будет поздно? Рене выглянула на балкон, куда он вчера водрузил свои монстры-близзарды для фрирайда, и обнаружила, что их нет. Это открытие обрушило на нее целый ушат мыслей, догадок и эмоций. Вчера, скорее всего, он действительно встречался в Энотеке с Ноэлем, обсуждал сегодняшний выезд, ее не взял именно потому, что ей было бы совершенно нечего там делать — потому что на фрирайд с ними ей идти просто кишка тонка, да и вообще не ее это дело. Сам факт записки — это что-то вроде завуалированного извинения. Ночью он не стал ее будить именно потому, что чувствовал себя в каком-то смысле виноватым. Она тоже почувствовала себя виноватой — устроила ему сцену на пустом месте. Ей стало чуть легче, она пошла завтракать в ресторан отеля.
Рене села за столик у окна, с восхитительным видом на покрытые снегом горы — недавний буран со снегопадом дошел до Баварии и поправил тут ситуацию со снегом, которого до тех пор было мало. Она смотрела больше в окно, чем вокруг себя, потому что знала, что никого знакомого тут не встретит, разве что Регерса, но именно с ним ей общаться совершенно не хотелось — она не представляла, что она ему скажет, если он спросит, где Отто. Рене знала, что Брум и Регерс категорически не одобряют увлечение Отто фрирайдом, и, хотя тому нет никакого дела до их мнения, ей в любом случае не хотелось попадать на арену возможных разборок. Вот Корал — дело другое, но она в Гармиш не поехала, она вообще довольно редко выезжала с мужем на этапы КМ, почти всегда оставалась в Цюрихе с дочкой. Артур не попал в старт-лист — Отто считал, что его не сегодня-завтра вытурят из ФГС (Рене понимала, что не в характере Отто болтать просто так, но надеялась, что он ошибается, хотя некоторые моменты, вроде невключения даже в запасной состав сборной, говорили сами за себя). Макс должна была стартовать в субботу в Ёре, так что сейчас, возможно, уже собиралась в Швецию. У девушек будет слалом — тренировки в нем не проводятся, так что вполне можно приехать и за день до старта, просто чтобы оценить снег и погоду.
Сегодня среда, а соревнования у Отто тоже в субботу. В отличие от слалома, скоростной спуск не только предполагает несколько тренировок, но участников, которые не стартуют на одной из контрольных тренировок в четверг или в пятницу, не допустят к соревнованиям. Сегодня многие спортсмены уже тренировались на Кандагаре, только головорезы вроде Ромингера с Пелтьером болтались неведомо где и собирали приключения на свои мускулистые задницы. Рене вздохнула и поболтала ложечкой в чашке кофе. Перед ней лежал красивый, свежий, румяный круассан, но, как ни странно, у нее напрочь пропал аппетит. Она продолжала смотреть в окно и думать о ссоре с Отто. Что ей делать, когда он появится? Извиниться? Или ждать его извинения? Или...
— Простите, к вам можно присоединиться?
Веселый женский голос с родным швейцарским акцентом вклинился в ее размышления. Рене вздрогнула и повернула голову. Молодая женщина с кудрявыми светлыми волосами стояла перед ней, держа в руках поднос с завтраком, за ней — еще две девушки. Кругом было полно свободных столиков, но они хотели присоединиться именно к ней — Рене Браун. Все трое симпатичные и самоуверенные, они ей сразу понравились.
— Да, конечно.
— Ведь тебя зовут Рене, правда? Ничего, что я на 'ты'? — блондинка непринужденно уселась напротив, поставила на стол омлет, тарелку с мюсли и пирожным, стакан апельсинового сока. Непринужденно передала поднос подошедшему официанту. Две другие девушки последовали ее примеру. Одна из них была чуть постарше, полноватая и уютная, с зелеными глазами. И последняя — темноволосая и очень красивая. — И ты — девушка Отто Ромингера. Добро пожаловать в клуб подружек и жен.
Это все оказалось настолько неожиданно и забавно, что Рене рассмеялась:
— Спасибо! Так вы все — тоже подружки?
— Я — жена Маттео Кромма, Сабрина. — Блондинка улыбнулась. — Это Ева Флосс, она нынче счастливая избранница Фло Хайнера. — Рене помнила, что на супер-джи Макс показывала ей совсем другую девушку Флориана. Красивая шатенка отсалютовала ей стаканом грейпфрутового сока. — Ну и Ивонн Грюненфельдер, вскорости супруга Маркуса Шобера. — Это она сказала про зеленоглазую толстушку. (Рене не имела представления, кто такой Маркус Шобер).
— Очень приятно. Рене Браун.
— Твой симпатичный братец не приехал? — спросила Ева — она говорила с австрийским акцентом.
— Нет, — сказала Рене. — А ваши мужчины тренируются?
— До посинения, — согласилась Ивонн, Рене скорее определила бы ее произношение как баварское. — Как насчет твоего? Вроде на Кандагаре его сегодня не замечали.
Это был скользкий вопрос. Рене понятия не имела, должна ли она покрывать Отто, поэтому осторожно ответила:
— Тренируется, но я не знаю, где.
— Мы собираемся сегодня покататься на Альпшпитц. Ну и, разумеется, потом хорошо оторваться на après-ski . Как насчет этого?
— С удовольствием, — обрадовалась Рене, которая понятия не имела, как она будет коротать время в ожидании возвращения Отто. — А что вы подразумеваете под après-ski?
— Девочки, что мы подразумеваем? — спросила Сабрина, которая, очевидно, была заводилой в этом трио. Может быть, в силу своего более прочного положения. Она была жена, а не мимолетная подружка, в отличие от Рене и Евы, и даже не невеста, как Ивонн, а ее муж Маттео давно и прочно занимал свое место среди звезд швейцарской сборной. Ему было уже 32 года, и он периодически заводил речь о завершении своей карьеры, но как о событии, до которого надо еще дожить. Во всяком случае, участие в Олимпиаде через 2 года для него было чуть ли не решенным вопросом (оставалось только, опять таки, дожить и отобраться в квоту).
— Помните этот ресторанчик Ренцо ла Бейта? — вступила Ивонн. — Кажется, мы туда собирались сегодня? Или 'У Людвига'?
— Ренцо, — решила Сабрина. — И с нами пойдут еще Дениз и Стелла. — Эти две, — пояснила она для Рене. — Не катаются на лыжах. Дениз просто не умеет, а Стелла беременна. Дениз — подруга Торсена, а Стелла — невеста Фабио.
Фабио Летинара, знаменитый итальянец. Рене не была знакома с ним лично, но наслышана от Ноэля и Отто.
Почти три недели тесного знакомства с Ромингером научили ее скрытности и умению фильтровать выдаваемую информацию. Она довольно быстро поняла, что девушек интересует не столько она сама, сколько то, что она знает о закрытом и загадочном красавчике, с которым она с некоторых пор делит постель, еду и кров. Но они были так милы с ней, Рене так отчаянно хотелось произвести на новых подруг хорошее впечатление и похвастаться своим любимым, что кое-что она все же выболтала. К примеру, то, что он великолепный любовник. Допрос с пристрастием продолжался и на подъемнике — сначала они поднимались в вагончике все вместе, потом ехали на подъемнике-шестерке. Но тут Рене уже постаралась не разболтаться: она отлично понимала, что, если что-то из той информации, которую она всеми правдами и неправдами узнавала, вдруг станет достоянием гласности, Отто не придет в восторг. Рене еще не имела 'удовольствия' наблюдать, на что похож Ромингер в гневе (тот легкий холодок его недовольства, который ей доводилось испытывать, в расчет не шел), и ей очень не хотелось выяснять это на своем опыте. Нет, он, конечно, ни бить, ни орать на нее не станет. Но найдет что сказать, а потом просто вышвырнет ее вон. Поэтому она старательно отшучивалась, пользуясь его излюбленным приемом, а иногда честно говорила 'я не знаю'. К счастью, потом они сошли с подъемника, и разговор прекратился — они вышли на одну из красных трасс Альпшпитца, с которой можно было попасть и на другие красные, и на пару-тройку шикарных черных трасс.
