Канун трагедии А.О. Чубарьян

Похожей критике подвергались в советской идеологии Соединенные Штаты Америки за их "псевдодемократиче­ские" лозунги и политику, в действительности выражавшие интересы наиболее могущественных монополий, противосто­ящих трудящимся во всех странах мира. Столь же рас­пространенной была жесткая критика в адрес французских социалистов и "буржуазных радикалов", "обманывавших" французский народ псевдодемократическими лозунгами и демагогией.

В то же время еще со времен революции 1917 г. и времен Раппало германофильские настроения были довольно распро­страненными в кругах советской элиты. Но в условиях поворо­та к критике фашизма советские политики и идеологи усилили осуждение антинародной сущности германского национал-со­циализма и его идеологии, экспансионистского характера гер­манского империализма.

В плане идеологического воздействия на население в 30-е годы в советской пропаганде преобладала также идея о воз­можной войне, в которой Советскому Союзу, вероятно, при­дется участвовать. Собственно она вытекала из положения о том, что СССР в любой момент мог подвергнуться нападению, поэтому всячески осуждались пацифизм и притупление бди­тельности.

Но одновременно советские люди воспитывались в уверен­ности в силе и мощи социалистического государства, способно­го дать отпор любому агрессору. Для закрепления этой уве­ренности использовались и исторический опыт, и традиции русского прошлого, когда нападавшие на Россию терпели по­ражение. Героизм и самоотверженность советских людей пропагандировались в художественной литературе и в искус­стве.

Постулаты о постоянных кризисах империализма, об обост­рении его внутренних противоречий занимали важное место в советской идеологии и пропаганде. Уверенность в конечной победе социализма базировалась прежде всего именно на дока­зательствах внутренней слабости империализма. Фактически в довоенное время отсутствовала идея о расширении зоны побе­дившего социализма за счет каких-либо конкретных соседних или иных территорий. Коминтерн ориентировал коммунисти­ческие партии на работу по разложению капиталистических режимов в своих странах, на разоблачении их антинародной сущности. Преобладающее направление всей деятельности Ко­минтерна состояло в поддержке Советского Союза, его общей международной линии и конкретных внешнеполитических ме­роприятий.

В связи с этим еще раз отметим, что в современной истори­ческой литературе уже длительное время ведутся острые дис­куссии о том, была ли советская стратегия наступательной или преследовала оборонительные цели. С точки зрения идеологии эти споры представляются во многом надуманными. Советская идеологическая доктрина постоянно исходила из наступатель­ной стратегии. В теоретических трудах, как правило, говори­лось, что критика капитализма должна вестись в наступатель­ном духе, в постоянном и активном разоблачении всех прояв­лений империализма.

С началом 30-х годов непременным атрибутом этих разо­блачений была критика фашизма, его идеологии и практики. От каждого советского коммуниста и от всех коммунистиче­ских партий требовались активные действия, направленные на раскрытие достижений социалистической страны и на анализ глубоких противоречий и кризисов стран капитала и всей сис­темы империализма.

В теоретическом багаже компартий было также обоснова­ние глубоких противоречий между различными капиталисти­ческими государствами, между "буржуазными силами" и груп­пами и необходимости использования этих противоречий в интересах социалистического Советского Союза и коммуни­стического движения в целом.

Все эти концепции рассматривались как незыблемые, выте­кающие и из общих положений марксизма-ленинизма и из конкретной ситуации в мире в 30-е годы.

* * *

Уместен вопрос, в какой мере и каким образом изменились советская стратегия и идеология после подписания советско— германского договора о ненападении вместе с приложениями от 23 августа 1939 г. В данной постановке содержится и другой вопрос — готовилось ли советское руководство к столь реши­тельной "смене вех" и ориентиров.

Представляется очевидным, что, несмотря на поворот Москвы в сторону сближения с Германией, который обозна­чался еще весной и летом 1939 г., он не давал советским лиде­рам оснований для какого-либо пересмотра их теоретических и идеологических позиций.

Было неясно, во что выльются советско-германские контак­ты, к тому же продолжались тройственные переговоры между Советским Союзом, Англией и Францией. Поэтому идеологи­ческие органы (пресса, научные издания, кино, устная пропа­ганда) по-прежнему следовали той же линии, которая была взя­та из 30-х годов и которая базировалась на постоянных стерео­типах социалистической теории.

Выше отмечалось, что как само подписание договора, так и особенно секретные приложения к нему были в известном смысле неожиданными для Сталина и его соратников. Им тре­бовалось несколько дней, а может быть, и недель интенсивной работы, чтобы определить направления своей внешнеполити­ческой деятельности. В первые недели выработка линии пове­дения определялась как долгосрочными целями, так и сугубо прагматическими задачами момента. В еще большей степени это касалось теории и идеологии. Любые кардинальные пере­мены требуют, как правило, длительного времени для переос­мысления.

То, что произошло в коридорах Кремля в сентябре — октяб­ре 1939 г., показывает, что советское руководство в принципе было готово к новой стратегии в теоретической и идеологиче­ской областях. Видимо, постепенно взяв курс на поворот в сто­рону Германии, Сталин продумывал влияние этого поворота и на область теории и идеологии. Но как и в какой форме это произойдет, стало очевидным, видимо, лишь после интенсив­ных обсуждений, начавшихся сразу же после подписания договора.

Прежде всего кремлевский лидер стоял перед необходимо­стью объяснить своему народу и всему миру (главным образом коммунистическому движению) причину такого резкого пово­рота в сторону соглашения с фашистской Германией, разобла­чение и борьба с которой были главной задачей Советского Союза, коммунистических партий и всех прогрессивных сил.

Следующий вопрос, который мог обсуждаться в Кремле, состо­ял в том, насколько далеко намеревались идти советские лиде­ры в своих отношениях с нацистской Германией. В принципе могли существовать разные варианты. Москва могла ограни­читься подписанием договора с Германией (даже с соответству­ющими приложениями), решая главную задачу оставаться в стороне от конфликта между империалистическими странами, сохраняя контакты с Англией и Францией, и не менять общую идеологическую стратегию, лишь приглушив прежнюю анти­фашистскую и антигерманскую направленность. При такой по­становке вопроса объяснить издержки от подписания договора мировому общественному мнению и собственному народу было бы не столь трудно.

Возможен был и другой вариант. Советская идеология при­спосабливается к изменившейся обстановке (сохраняя дистан­цию от нацистских теоретико-идеологических постулатов), но не дает никаких установок к перемене позиций коммунистиче­ских партий других стран и всего коммунистического движе­ния в целом.

Но в Москве рассудили иначе, что ясно отразил сталинский подход к только что заключенному договору с Германией.

Последствия договоренностей с Берлином лишь начали проявляться, а в Кремле уже приступили к подготовке и претворению в жизнь кардинальной идеологической "смене вех". Видимо, настроения, воцарившиеся в Москве в послед­нюю неделю августа 1939 г., распространились и на сферу идеологии.

Первая реакция на договор произошла по линии Коминтер­на, и сразу же Сталин получил сигналы о замешательстве и рас­терянности руководителей европейских компартий. 27 августа 1939 г. Г. Димитров и Д. Мануильский направили Сталину пись­мо, в котором сообщили: компартии "заняли правильные пози­ции поддержки советско-германского пакта". Одновременно они отмечали, что компартии, видимо, "рассчитывали соче­тать эту поддержку с продолжением критики фашистской агрессии"1.

Ситуация стала еще более сложной через несколько дней, когда после нападения Германии на Польшу Англия и Франция объявили войну Германии. Естественно, что компартии долж­ны были определяться в своей тактике отношений к собствен­ным правительствам. Об этом запрашивали Москву лидеры Коминтерна, руководители французской и бельгийской ком­партий, а также английской, американской и других стран. Они должны были также реагировать на германское вторже­ние в Польшу, которое, судя по первой реакции компартий ря­да стран Европы, были готовы осудить2.

Здравый смысл должен был подсказать Сталину и Димитро­ву, что по крайней мере на первых порах следовало не спешить, позволить компартиям "не терять лица" и с модификациями продолжать прежний курс. Но Димитров, как обычно, побоял­ся взять на себя решение вопроса и уже 5 сентября направил секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову письмо, в котором сооб­щал, что идет разработка документа о тактике компартий в условиях начавшейся войны, и просил о срочной встрече со Сталиным3.

7 сентября прошла известная встреча Димитрова со Стали­ным в присутствии Молотова и Жданова. Сталин фактически изложил сущность того самого поворота, который начал немед­ленно претворяться в жизнь. Уже из его первых установок вид­но, что был выбран действительно крайний, наиболее резкий вариант.

Вначале Сталин повторил обычную точку зрения, что война идет между двумя группами капиталистических стран за пере­дел мира, за господство над ним. "Мы непрочь, чтобы они под­рались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если рука­ми Германии было расшатано положение богатейших капита­листических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не зная, подрывает капиталистическую систе­му"4. И далее: "Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались". Заявив, что пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии, Сталин намеревался в следующий момент подталкивать дру­гую сторону5.

В этих словах вождя не было ничего необычного. В доволь­но упрощенной форме (все это известно, но не из протоколов, а из "Дневника" Г. Димитрова) Сталин повторял известные по­ложения марксизма-ленинизма об использовании межимпери­алистических противоречий.

Но затем он выразил то, что стало реальной установкой и для мирового коммунистического движения, и для идеологиче­ского поворота внутри страны. Сталин заявил, что в условиях войны между империалистическими державами деление стран на фашистские и демократические уже неправильно и что ком­мунисты должны "решительно выступать против своих прави­тельств, против войны". Он предложил снять лозунг единого народного фронта и фактически выступил за прекращение борьбы против фашизма. Особо резко советский лидер осудил Польшу, назвав ее фашистским государством, которое угнета­ет украинцев, белорусов и другие народы6.

Итак, спустя лишь две недели после подписания договора о ненападении Сталин уже выдвигал установку на прекраще­ние критики фашизма (причем с теоретическим обосновани­ем), ориентируя компартии стран Европы и США на осужде­ние войны этих государств против Германии и на критику своих правительств. Тем самым он сталкивал компартии с общественным мнением стран Европы, давал повод обвинять их в антипатриотизме, в игнорировании национальных инте­ресов.

Советский лидер одним махом снимал все усилия, направ­ленные на создание единых народных фронтов и сотрудниче­ство коммунистов и социал-демократов. Подобная тактика по­мимо пренебрежения интересов и положения компартий была в какой-то мере еще и лишена здравого смысла, отстраняя те силы в странах Европы, которые Москва при случае могла бы использовать для своих интересов в качестве противовеса Гер­мании.

Как отмечалось ранее, Сталин таким же образом отказы­вался от возможности использования в отношениях с Германи­ей в качестве средств нажима свои сохраняющиеся связи с Ан­глией и Францией. А теперь он снимал и фактор общественно­го мнения и возможности коммунистических сил в странах Ев­ропы.

И, наконец, впервые за многие годы Сталин начал обосновы­вать лозунг "расширения социализма". Вообще идея распро­странения мировой революции всегда присутствовала в той или иной степени в арсенале советской политики, но теперь она вы­двигалась в совершенно новом контексте, в связи с подписанием советско-германского пакта.

В соответствии с установками Сталина буквально в следую­щие дни — 8 — 9 сентября была принята новая директива ком­партиям от имени Секретариата Исполнительного Комитета Коминтерна. Фактически документ почти дословно повторял сталинские слова, сказанные им накануне. Единственным до­бавлением стало предупреждение компартиям Франции, Англии, США и Бельгии, выступающим вразрез с этими уста­новками. Им предлагалось немедленно выправить свою поли­тическую линию7.

Однако некоторые компартии (Франции, Бельгии, Великоб­ритании, Канады) не сразу полностью согласились с директива­ми руководства Коминтерна, продолжая отстаивать идею борь­бы на два фронта. Президиум ИККИ снова вернулся к этой проблеме 19 — 20 октября8. И лишь в конце октября 1939 г. руко­водству Коминтерна удалось "исправить ошибки" ряда ком­партий.

Видимо, по согласованию со Сталиным Г. Димитров начал работу над программной статьей под названием "Война и рабо­чий класс", которую Сталин несколько раз правил, давая реко­мендации автору статьи. Вообще-то сам Сталин избегал каких— либо публичных выступлений (вплоть до апреля 1940 г.). Всю работу по изложению новых установок (даваемых лично им) он возложил на Г. Димитрова и В.М. Молотова.

В этот момент Гитлер завершил разгром Польши и обратил­ся с предложением о заключении мира. Было совершенно оче­видно, что это демагогическое заявление не имело никакого ре­ального смысла, а было направлено на то, чтобы приглушать не­гативный резонанс от оккупации Польши.

Но неожиданно этот нацистский демарш придал новые ар­гументы советскому руководству и для конкретных акций и для формирования нового теоретического подхода. В Москве нача­ли усиленно пропагандировать мысль о том, что правящие кру­ги Англии и Франции выступают против мира, как главные под­жигатели войны, в то время как Германия демонстрирует го­товность к миру. Одновременно по прямым указаниям Сталина лидеры Коминтерна отвергли попытки германских коммуни­стов продолжать борьбу против нацистского режима, за народ­ную республику9.