Александров был среди партийных чиновников, которые поддержали решение не вручать Сталинскую премию коллективу авторов из Москвы и Алма-Аты во главе с ведущим советским историком Анной Панкратовой за труд “История Казахской ССР” на том основании, что книга дискредитировала имперскую Россию. По словам Панкратовой, Александров утверждал, что “книга антирусская, так как симпатии авторов на стороне восставших против царизма, и никаких оправданий для России она не показывает”12. Панкратова и ее коллеги так и не получили Сталинскую премию.
Пока шла война, был полезен патриотизм всех советских национальностей. И пока Александров и его единомышленники продвигали русскую линию, их противникам в союзных республиках позволялось отстаивать свою линию. Украинские писатели и историки протестовали, когда русские авторы заявляли, что Даниил Галицкий — русский князь, или называли Западную Украину Древней Русью или Русской землей. Панкратова и ее коллеги подали апелляцию на решение Александрова в вышестоящие инстанции, утверждая, что не могут реабилитировать колониальную политику царей: если бы до революции не было угнетения, то не было бы и самой революции.
Уравновесить классовые и национальные принципы, а также русский и нерусский национализм в контексте войны было нелегко. Члены Политбюро Георгий Маленков и Андрей Жданов попыталось уладить спор историков, созвав совещание для обсуждения труда Панкратовой и ее соавторов. Явных победителей встреча не выявила, и партия отложила решение до конца войны. В августе 1945 года ЦК Компартии Казахстана в своей резолюции осудил “Историю Казахской ССР”, изданную в 1943 году, и предписал казахским историкам ее пересмотреть. Невозможно представить, чтобы казахские власти приняли такое решение без явного желания Москвы.
Победа Советского Союза в войне ознаменовала собой конец национальной политики, начавшейся с пакта Молотова — Риббентропа 1939 года. Статус нерусских народов был резко снижен, и статус русских как старшего брата восстановился — сигнал к этому политическому сдвигу дал сам Сталин. 24 мая 1945 года на кремлевском банкете в честь советских военачальников Сталин произнес тост:
Я, как представитель нашего Советского правительства, хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне и раньше заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение13.
На следующий день тост с некоторыми изменениями был опубликован в главных советских газетах. В последующие годы его напечатают еще не раз, что станет знаком нового поворота в национальной политике партии. Александр Корнейчук, лауреат Сталинской премии за пьесу “Богдан Хмельницкий”, догадался об изменениях курса еще до тоста. В начале мая 1945 года, когда польская делегация посетила Украину, его отмеченную наградами пьесу изъяли из репертуара. Корнейчук, которого считали любимым драматургом Сталина, был потрясен. Он жаловался, что никто не отменял показы в Москве гораздо более антипольской оперы “Иван Сусанин”. Корнейчук ничего не достиг. Его пьесу критиковали и гнали со сцены, а “Иван Сусанин” — переработанная опера имперской эпохи “Жизнь за царя” — остался.
Режим был готов улучшить отношения с поляками, обуздав украинский национализм, но не его русского визави, намного более могучего. Великая Отечественная война закончилась, и не все виды патриотизма были теперь в почете.
Глава 17
Советский народ
Иосиф Сталин скончался 5 марта 1953 года. Торжественное прощание с покойным прошло четыре дня спустя. Гроб с телом поставили рядом с саркофагом Ленина в мавзолее на Красной площади. Сталина оплакивали не только как главу советского правительства, но и как лидера трудящихся всего мира. Вместе с новыми руководителями Советского Союза на трибуне мавзолея стояли приглашенные главы коммунистических правительств Восточной Европы, Китая и Северной Кореи, а также лидеры коммунистических партий западноевропейских стран, в том числе Италии, Франции, Испании и Великобритании. Речи произносили приближенные Сталина, представители советской интеллигенции, среди которых, например, были композитор Дмитрий Шостакович, писатель и поэт Константин Симонов. Руководителей советских республик нигде не было видно: в новых условиях они были слишком незначительны в советской иерархии. Главным вопросом для преемников Сталина было распространение коммунизма по всему миру, а не национальный вопрос в Советском Союзе. Официально считалось, что национальный вопрос Сталиным был решен.
Новый глава советского правительства Георгий Маленков провозгласил с трибуны мавзолея:
С именем товарища Сталина связано разрешение одного из самых сложных вопросов в истории развития общества — национального вопроса. Величайший теоретик национального вопроса товарищ Сталин обеспечил впервые в истории, в масштабе огромного многонационального государства, ликвидацию вековой национальной розни. Под руководством товарища Сталина наша партия добилась преодоления экономической и культурной отсталости ранее угнетавшихся народов, сплотила в единую братскую семью все нации Советского Союза и выковала дружбу народов1.
Показательно, что в своей похвале сталинских достижений в национальном вопросе Маленков не упомянул Россию. По сути, руссоцентризм советской национальной политики стал главным вкладом Сталина в ленинскую формулу решения национального вопроса в многонациональном государстве. Видимо, преемники Сталина не были уверены в том, как поступить с этой частью его наследия.
Разрыв между официальной риторикой и далеко не удовлетворительным состоянием дружбы народов в Советском Союзе проявился вскоре после похорон вождя в действиях Лаврентия Берии — руководителя органов госбезопасности и, безусловно, самого могущественного из сталинских преемников. В речи на похоронах Сталина Берия говорил не только о советских гражданах в целом, но и о разных народах Советского Союза, а вскоре выступил с инициативой остановить антисемитскую кампанию и перестать считать евреев чужаками и агентами Запада. Среди освобожденных из-под стражи была Полина Жемчужина, еврейка, жена Вячеслава Молотова, формально второго по влиянию функционера в стране. По приказу Сталина она провела в заключении более четырех лет, а ее напуганный муж оставался на своем важнейшем в советской иерархии посту. Он боялся допустить малейший промах, помогая своему начальнику и виновнику заключения жены править страной.
В июне 1953 года партийное руководство одобрило предложенные Берией меры по прекращению русификации нерусских республик: первые секретари партийных комитетов теперь должны были принадлежать к титульной национальности; кадровый состав, не владевший местными языками, предстояло отозвать, а официальную переписку отныне надлежало вести на языках республик. Казалось, назревает масштабная реформа советской национальной политики: переход от руссоцентризма сталинских лет к коренизации в духе 1920-х годов.
Неизвестно, сколь далеко Берия был готов зайти в пересмотре сталинской национальной политики. В том же июне в результате заговора, организованного Никитой Хрущевым, соперником Берии и бывшим руководителем Украины, Берия был арестован. В конце 1953 года Берию расстреляли по сфабрикованным обвинениям в шпионаже в пользу Великобритании. Кроме того, ему вменили в вину попытки возродить буржуазно-националистические элементы в республиках и подорвать дружбу между народами СССР и “великим русским народом”. Стало ясно, что сталинский руссоцентризм снова был в чести. Но все было не так просто, как могло показаться. Заговорщики, даже казнив Берию, не отменили мер, инициатором которых был их противник. Русификация правительств, партийного аппарата, образования и культуры в нерусских республиках теперь сдерживалась. Некоторые из этих мер будут действовать до последних дней Советского Союза.
Несмотря на борьбу между наследниками Сталина, после смерти диктатора политическая напряженность в целом ослабла. В конце войны Сталин попытался вернуть партийный контроль над идеологией и культурой, в какой-то мере утраченный за это время, и восстановить главенство России и русских в советской иерархии народов. Эпоха Жданова, названная в честь Андрея Жданова, главного идеолога этого периода, ознаменовалась официальными нападками на все проявления либерализма или отклонения от партийной линии. Под прицел попали и любые примеры открытости Западу — неважно, реальные или мнимые, — и любые сочинения, посмевшие отклониться от русской реалистической традиции имперской эпохи. Среди жертв были не только писатели и художники, но и Георгий Александров, всемогущий глава пропагандистского аппарата в дни войны. Его обвинили в том, что он недостаточно сильно осудил идеализм в своей книге “История западноевропейской философии”. А известного режиссера Сергея Эйзенштейна винили в том, что во второй части фильма об Иване Грозном он изобразил царя слабым и растерянным. Первой частью, вышедшей в 1945 году, Сталин восхищался.
Кампания Жданова, призванная поддержать руссоцентричный характер официальной идеологии и культуры, получила новый импульс в 1948 году, с началом холодной войны. Новый международный конфликт, спровоцированный действиями Советского Союза в оккупированной Восточной Европе, где Сталин установил коммунистические режимы, и геополитическим соперничеством в Турции и Иране, столкнул Москву и ее бывших союзников — американцев и англичан. Недавно созданное еврейское государство Израиль стало ареной соперничества в необъявленной войне за мировое влияние. Советы пытались превратить его в своего союзника на Ближнем Востоке. В то же время Кремль начал недоверчиво присматриваться к советским евреям, подозревая их в сочувствии Западу. Центральным мотивом новой идеологической кампании в СССР была борьба с “безродным космополитизмом”, под прикрытием которой преследовались евреи, а в понимание русской культурной традиции и идентичности внедрялись ксенофобские и антизападные элементы.
Возврат к руссоцентризму означал возрождение антинационалистических кампаний в нерусских республиках. С 1946 года партия приняла ряд постановлений по борьбе с предполагаемыми националистическими отклонениями в республиках, в том числе на Украине и в Белоруссии. История литературы стала мишенью для нападок в обеих республиках. В Белоруссии авторов одного исследования обвинили в том, что они проводят прямую линию от “польской шляхты” и “западников и либералов былых времен” к советской белорусской литературе, пренебрегая исторической связью двух демократических литератур и культур — белорусской и русской.
На Украине партийные идеологи тоже разбирали детали в истории литературы, разоблачали ошибки и, например, осудили оперу “Богдан Хмельницкий” за то, что прогрессивная роль русского народа была отражена в ней недостаточно. Александр Довженко также попал под удар. Ему было запрещено покидать Москву и бывать на Украине. В 1951 году развернули кампанию против одного из лучших украинских поэтов Владимира Сосюры за его патриотическое стихотворение “Любіть Україну” (1944). То, что в военное время приветствовалось, теперь осуждалось как проявление украинского национализма.
Никита Хрущев принимал активное участие в инспирированной Сталиным атаке на деятелей украинской культуры до декабря 1949 года, когда его работа в республике завершилась. Но, выйдя из-под контроля диктатора после смерти последнего, Хрущев стал отходить от прежней политики. В этом аспекте он оказался скорее продолжателем дела своего оппонента Лаврентия Берии.
Эпоха Хрущева известна несколькими довольно амбициозными реформами, включая децентрализацию принятия решений, касавшихся экономики, передачу полномочий в регионы, попытки оживить страдающее сельское хозяйство через выплату колхозникам заработной платы, а также масштабную программу по строительству нового жилья в городах. Но мало какая из инициатив Хрущева привлекла столько внимания, как кампания по десталинизации, в ходе которой были осуждены преступления Сталина против партийной, государственной и военной элиты, а также в целом партии (но не против народа), политические заключенные были освобождены из ГУЛАГа, и начались общественные дискуссии об экономическом, социальном и культурном развитии. Ослабление идеологического контроля при Хрущеве в конце 50-х годов стало особым временем в политике и культуре, получившим название оттепели.
Поиск новой национальной политики стал составной частью реформ Хрущева, тесно связанных с проблемой десталинизации. Хрущев изначально не решался на активные действия в национальном вопросе. Суть и ограничения его мышления хорошо видны на примере изменений, внесенных в гимн СССР. В 1955 году упоминания о Сталине из гимна были изъяты, а вместо них вписали строки о партии, которая изначально, когда гимн редактировал Сталин, даже не упоминалась. Теперь коллективное руководство и мудрость партии пришли на смену власти авторитарного лидера. Но в остальном гимн, включая “Великую Русь”, “сплотившую народы”, остался прежним.
В январе 1954 года Хрущев выступил со своей первой крупной общественной инициативой — пышно отпраздновать 300-летие перехода казаков Богдана Хмельницкого в русское подданство. Сопутствующая идеологическая кампания показала границы, в которых российский имперский нарратив можно было объединить с другими национальными нарративами под вывеской марксистской теории и советской дружбы народов. Решение казаков Богдана Хмельницкого принять протекторат московского царя, оформленное на Переяславской раде в 1654 году, отмечалось как праздник единения русского и украинского народов.
Термин “воссоединение” отсылает к “объединению” или “собиранию” Руси, которые всегда волновали русскую имперскую историографию. Оно имело смысл в имперский период, когда догматом, не подлежащим сомнению, было убеждение, что Русь — или, точнее, Россия — была во времена киевских князей населена одним народом, затем разделенным монголами, литовцами и поляками, затем, в XVI—XVII веках, собранным под властью московских царей. Но советские историки утверждали, что русские и украинцы — это разные народы, а не две ветви одного народа. Как их можно было воссоединить, если, по советской версии, Украины и России во времена Киевской Руси еще не существовало — этого парадокса советские пропагандисты так никогда не разрешили. Однако термин вернулся — и с ним вернулась модель общерусского народа, сперва разделенного врагами-иноземцами, а затем воссоединенного усилиями русских правителей.
