Комендантский год. Вторая арка

— Я не против того, чтобы вы выяснили свои отношения.

— Без ограничений, сир?

Да не знаю я, как их ограничивать. Потому и пытаться не буду.

— Как вам хочется, так и делайте.

Гриша отвесил поклон и равнодушно предложил своему новому противнику:

— Извольте пройти на поле, сударь.

— Да я-то пройду, ноги уж застоялись. Только все по чесноку должно быть, без допингов всяких и прочего.

— Разумеется, сударь.

Гриша снял с плеч своего питомца и протянул мне:

— Присмотрите за Пузырьком, сир?

Все равно больше некому. Тем более, он только в первые секунды кажется холодным, а потом словно набирается тепла от того тела, к которому прижимается.

— И за хавкой присмотри тоже.

Так, теперь у меня заняты все руки, какие есть. А вот у осьминога щупальца свободны, и он сразу же потянулся ими к Васиному ведерку.

— Э... Боюсь, что насчет еды...

— А, ладно, — махнул рукой Вася. — Для детей и животных не жалко.

Тем временем Гриша разоблачаться не перестал: снял свою кофту, а следом и подобие рубашки, что была под ней, оказавшись по пояс голым.

— Товарищ Рихе, я надеюсь на ваше благоразумие.

— Не беспокойтесь, сир, я всего лишь следую общепринятым правилам.

Вася фыркнул, но повторил его маневр, как могу догадываться, очень даже охотно, потому что ему, прямо скажем, стесняться своей фигуры тоже не приходилось. Мускулатура, конечно, заметно отличалась объемами и акцентами, но пожалуй, без одежды оба дуэлянта выглядели куда более близкими друг к другу по весовой категории, чем одетыми. И это должно было успокаивать. Вроде бы. А на самом деле...

Во-первых, они вооружились. Каждый — парой палок из спортивного инвентаря.

Во-вторых, не состоялось никаких наскоков, налетов и вообще активных физических упражнений: с минуту или больше эти два петуха просто стояли, видимо, изучая противника на энергетическом уровне. Я тоже глянул, в прямом смысле — одним глазком, и тут меня снова кольнуло нехорошее то ли предчувствие, то ли воспоминание. Наверное, потому, что контура обоих тоже, что называется, стояли.

Я уже видел похожую картину. Тогда, на Сотбисе, в сольном Васином исполнении. Когда мне пришлось заново запускать его вечный двигатель. Правда, в тот раз огоньков и не было, пока я не постарался, а сейчас светлячки каждого из противников в наличии имелись. Но стояли на одном месте, как вкопанные.

Момент, когда они сорвались в сумасшедший бег, я пропустил, потому что выбирал, каким зрением пытаться следить за происходящим. Левый глаз, конечно, показывал всю подноготную, но напрочь смазывал все остальное. А смотреть на две взбесившихся неоновых вывески было как-то... Да, почти больно.

Впрочем, в реальности оптического диапазона любоваться тоже было особо не на что. Хотя движение поединщики все-таки начали. В ритме вальса, ага. По двум окружностям.

Вася держал большой радиус, Гриша — минимальный: можно сказать, перетаптывался с ноги на ногу. Но до первого контакта зрителям пришлось ждать не меньше пяти минут, да тот фактически разочаровывал. Ну какое это сражение, когда концы палок едва коснулись друг друга и тут же отпрянули назад, еще на целую минуту медленного хоровода?

Понять, что дело идет, я смог только случайно. Зацепившись взглядом за линии разметки на полу и сообразив, что радиусы движения обоих изменились. В противоположных направлениях. Теперь Вася явно с каждым шагом должен был оказываться ближе, но Гриша совершенно синхронно ему тоже перемещался на очередной дюйм от изначально занятой позиции.

И в какой-то момент линия окружности стала общей. Одной для обоих.

Внешне все оставалось чуть менее, чем унылым, тем более, теперь противники вообще меняли свое положение в круге одновременно, словно выполняя чью-то команду. Разве только Вася вдруг начал страдать нервным тиком, причем всех мышц сразу.

Не представляю, что и как видела блондинка, но взгляд от этих клоунов не отрывала. А мне почему-то все совсем не хотелось пользоваться своим рентгеновским зрением, хотя было понятно: все самое интересное происходит как раз там, в параллельной реальности. Что-то останавливало.

Но решился я именно тогда, когда остановка стала полной и окончательной. Нет, не моя. Дуэлянтов.

Они снова замерли, друг напротив друга, гораздо ближе, чем в самом начале поединка, но главное отличие их теперешней вкопанности было вовсе не в расстоянии, а в напряжении, которое ясно чувствовалось без всяких приборов. А в мире беснующихся светлячков просто зашкаливало.

Елочные гирлянды, скрученные узлами и сцепившиеся друг с другом так, что концов не найти. Это нормально? Скорее, совсем наоборот. И лампочки на каждой вспыхивают все ярче и ярче, того и гляди, перего...

Нет, они не петухи. Они долбодятлы или что похуже. Ведь натурально, перегорят. А самое странное, что адъютант сидит и в ус не дует. Просто смотрит, спокойная и безразличная, как всегда. Можно даже подумать, что...

А вдруг ее, и правда, все устраивает? Васю она с самого начала недолюбливала, Гриша со своим ухаживанием, похоже, тоже пришелся не ко двору, а тут подвернулся такой отличный повод разом избавиться от обоих надоед. Причем идеально официальным способом. Сами захотели же, да?

Черт.

Черт-черт-черт.

Они ведь не остановятся, ни за что на свете. Плевать, какая причина была той, первой, сейчас она уже не имеет смысла. Кто кого — вот в чем вопрос. И судя по тому, что вижу, силы не просто равны, а... Ну да, полный инь-ян. И никакой победы не ожидается. Ее просто не может быть.

— Эй, товарищи?

Конечно, они не слышат. Сомневаюсь, что они вообще воспринимают хоть что-то за пределами своего круга. Подойти поближе? И подойду, не гордый. А за Васиной шавермой на лавочке покуда присмотрит осьминог. Хотя, уже присмотрел: из ведерка только макушка торчит.

— Товарищи?

Воздух звенит. Даже если исключительно у меня в ушах, от этого все равно не легче.

— Эй, хватит уже.

Вблизи хорошо заметно, что дрожь — не только Васино эксклюзивное приобретение.

— Все всё поняли.

Если бы это были нормальные провода, они бы уже давно потекли от такого накала. Ну, конечно, сначала изоляция поплыла бы, а уж только потом...

Они будут вот так стоять, пока держит контур. А контур будет держать, потому что спрятан там, внутри, за слоями мяса и костей, которые вибрируют все сильнее и сильнее, чтобы в какой-то момент...

Их не существует. Вот прямо сейчас. Нет их, и все. Есть две электроцепи, меряющиеся, уж не знаю, чем. Количеством емкостей, резисторов и катушек, наверное. В этом нет никакого смысла, одни только...

Нет. Так нельзя.

Они имеют право, да. Вася вообще всегда сам по себе, а Гриша получил мое высочайшее разрешение. И вмешиваться вроде бы нехорошо. Не по правилам. Даже зная, что меня тут никто судить не будет.

Они сдохнут, если не остановятся, и это их выбор. Но я ведь тоже могу выбирать, да? Я тоже имею право.

Любить. Ненавидеть. Бояться. А еще — держаться.

И позволить, чтобы снова, в очередной раз, нелепая случайность отняла...

Ну уж нет.

— Разойдитесь. Пожалуйста.

Хоть коротыш устраивай, честное слово! Вроде того, когда дядька Славка гаечный ключ уронил точнехонько на клеммы аккумулятора. Только у меня под рукой сумки с инструментами нет и...

Ключ.

Который от всех дверей.

— А ну, брейк, кому сказано?!

Бил я не особо примериваясь. Куда достану. Главное, чтобы по светлячкам. Держась за свою палку-ковырялку обеими руками. Воткнул в самую гущу гирлянд и, кажется, успел провернуть прежде, чем...

Для левого глаза это выглядело вспышкой сверхновой. Для правого — волной от взрыва, эпицентром которого я сам, видимо, и был. Целый и невредимый. А остальных, э... разметало.

Хотелось орать, топать ногами, швыряться в стену всем, что попадется под руку, стучать по двум тупым головам кувалдой и вообще — выпустить пар. Но остановиться пришлось сразу, на первом же пункте, когда понял, что если закричу, непременно сорвусь на визг.

— Я очень...

Напугали вы меня. До смерти. Причем, добро бы, до моей, так нет же.

— Очень...

Фиг с ним, что проигнорировали просьбы и приказы, к такому я привычен. С юности, можно сказать.

— Очень...

Но есть кое-что еще. Глубоко личное. То, о чем вспоминать не хочется, но и забыть не получается. А вы, как назло, разбередили душу.

— Я очень расстроен, товарищи.

* * *

— Хочешь печеньку?

— Спасибо, я сыт.

— По горло, да?

Вася у нас "мальчик наоборот": предлагаешь ему дружить, любить и вообще, сразу начинает строить из себя оскорбленную невинность, а если наваляешь по шапке, причем необязательно своими руками — становится таким покладистым, что где положишь, там и...

Не знаю, насколько сильно его потрепало, но в одиночестве я пробыл недолго: не успел толком разобраться с личными впечатлениями, а лохматая голова уже снова замаячила в поле зрения.

— Увлекся я трошки. Нашло что-то.

Извиняется он всегда одинаково. Вроде и искренне, а вроде и делает одолжение. Мол, раз тебе это нужно, так и быть, сделаю приятное. Вот только дело в том, что...

— Бывает. Понимаю.

Это не имеет значения. Уже. Или пока. Неважно. После драки кулаками не машут, как говорится. Хотя, кто мог знать? Уж точно не Вася. Я и сам, прямо скажем, не предполагал. Не допускал такой возможности и даже в кошмарных снах с ней не встречался.

— Так взгляни ж на меня хоть один только раз... Нет, правда, Лерыч, чего ты глаза все время отводишь?

Потому что смотрю и не вижу. Но это только во-первых. А во-вторых, вижу совсем не то, что хотелось бы. По крайней мере, видел. Эдак не больше, чем час назад.

По-хорошему, наверное, я должен был тогда прежде всего испугаться, а потом уже удариться в другие эмоции. Так было бы правильнее и намного безобиднее, чего уж там: намочил бы штаны, и все дела. Правду говорят: пусть лучше страдает гордость, чем..

— Обиделся?

Знать бы, обычный это процесс, закономерный и естественный, или мне опять повезло как утопленнику. Но первые тревожные звоночки прозвенели уже давно. Практически с самого начала моего вынужденного сожительства.

Я раньше, дома то есть, не любил копаться в памяти. Да и не умел, чего греха таить. Вплоть до того, что временами случались затыки: даже таблицу умножения припомнить не удавалось. А на чужбине вдруг полезли из закромов картинки всякие, одна за другой, да еще такие яркие, будто только вчера приключились.

Чисто технически понятно, чья вся эта работа. Переводчики стараются, ага. И честно говоря, если тому, что вокруг происходит, находится аналог опять же внешних событий из моего прошлого, ладно. Пусть. На такое я согласен. Хотя бы потому, что доходчивее получается. Но вот сегодня они перегнули палку. Почти сломали.

Меньше всего на свете я хотел еще раз переживать то, что успел испытать уже трижды. Спроси медузки мое мнение, высказался бы против. Категорически. Что угодно, только не...

— Да брось, Лерыч. Все в норме.

Вот именно. Для вас — норма. Для меня — катастрофа. Моральная.

С родителями это было, можно сказать, самым слабым ощущением. Наверное, в силу возраста не соображал еще, что к чему. Но пустота уже чувствовалась. Словно кусок мира отрезали и выкинули на помойку. О нем можно вспоминать сколько угодно, да, но хочется-то прикоснуться, а под пальцами ничего ощутимого нет, и больше уже не будет.

Удар от смерти бабушки был куда сильнее. Даже при том, что заранее было ясно, к чему идет дело, все равно, момент, когда чьи-то ножницы откромсали еще один кусок моих любимых декораций, отметился у меня в голове основательно. Правда, не добил до конца, потому что рядом оставался еще один дорогой и близкий человек.

Нужно было готовиться к неизбежному, и я пытался. Убеждал себя, что мир не рухнет, что выкручусь, выкарабкаюсь, справлюсь, куда денусь. Наверное, даже убедил. Только в одно светлое солнечное утро стало понятно: все закончилось. Не осталось ни единой причины шуршать, шевелиться и просто двигаться.

Да, они должны находиться и найтись внутри, причины эти. Так говорят старые мудрые люди. Но когда самому до старости, а тем паче, до мудрости еще шагать и шагать...

— Жертв и разрушений нет.

Это потому что лично я плохо старался. А искушение было, и еще какое. Настучать обоим по первое и последнее число.

Вы ведь едва не отняли у меня то, ради чего снова захотелось жить дальше. На настоящий момент, по крайней мере. Даже понимая, что все способно повториться снова и снова, может быть, в куда лучшем воплощении, начинать сначала? Нет уж. Мне нравится уже существующее и имеющееся. Пусть оно большую часть времени оказывается утомительным и отнюдь не слегка оскорбительным, но и удивительным бывает тоже. Чаще, чем можно мечтать и надеяться.

Так что, буду штопать этот мир, сколько смогу. А потом еще столько же.

— Да сготовлю я что-нибудь, Лерыч, не переживай.

— Конечно, сготовишь. Больше все равно некому.

На крайний случай, правда, можно того же Лелика припахать. Кухарничать он любит, и подопечные его вроде не жалуются на кормежку. Или квартирмейстера попросить о временном совмещении обязанностей. Не думаю, что Гриша будет против поделиться рабочей силой. Кроме того, без четырех лап дизайнера интерьера мне так и так не обойтись: нужно же где-то принимать гостью.

— Значит, зла не держишь?

Вот чего не надо делать, так это пытаться заглядывать мне в глаза. Потому что меня от смены фокуса реально крутит. То туда, то сюда. Тем более, расплывающиеся линии не позволяют точно понять, какую именно рожу корчит в данный момент мой лохматый...

Хм. Вот эта здесь явно лишняя. Линия. И эта тоже. И еще пара-тройка их соседок. В материальном воплощении они, наверное, должны выглядеть царапинами, а в рентгеновских лучах — просто борозды, нарушающие цельность светящейся паутины внутренних Васиных проводов.

— Чем задело?

— Ась?

— Откуда у тебя это? — я провел пальцами по щеке. Своей, конечно.

— Да, порезался, когда брился.

Дело даже не в том, что он соврал, глазом не моргнув: любимое занятие, все-таки. Но сам факт...

Вася ведь всегда успешно избегает повреждений. В смысле, слишком ловок для того, чтобы получить примитивный синяк, не говоря уже о порезе. Уж я-то знаю, видел этого приключенца, в чем мать родила. И на всем протяжении его голой кожи не было ни единого, скажем так, изъяна. Никаких особых примет. Словно он нарочно с самого раннего детства только и делал, что уклонялся от всего подряд. А тут вдруг и не успел? Не верю.

— Рука дрогнула?

— Вроде того.

И еще странность: если бы я трясся так над собственной шкурой, то явно был бы сейчас не в духе, а Вася, похоже, вполне доволен жизнью. Почти счастлив.

— Может, залечить нужно? Аптечек здесь вроде всяких вдоволь, так ты бы...

— Само заживет. Не к спеху.

Да и по тону можно подумать, что это не досадная бытовая травма, а чуть ли не награда. Знак отличия, ага. Исходя из заезженного принципа: шрамы украшают мужчину. Только лично я очень сильно сомневаюсь насчет правдивости этой фразы. Потому что имею сомнительное удовольствие наблюдать себя в зеркале. Позже, когда волосы отрастут, наверное, вид станет вполне приемлемым, но пока что...