Конечно, это не очень хорошо подходило для визита, который ей предстояло нанести сегодня.
Она получила просьбу о помощи.
Удивительно, но письмо пришло в офис Мауры по обычной почте. Она вскрыла конверт и обнаружила внутри фотографию пятилетнего мальчика с широко распахнутыми глазами и письмо, написанное простым детским почерком, в котором не было и намека на какую-либо проверку орфографии, зато было полно грамматических и прочих ошибок.
В наши дни электронной демократии чтение писем вызывало у Мауры ностальгию.
Письмо было от семьи из городка под названием Блю-Лейк в северной Айове, в самом сердце ее избирательного округа, в самом сердце Среднего Запада. Она вспомнила, что там есть колледж, но ей было стыдно признаться, что она не помнит, когда в последний раз там была. Родители были сбиты с толку и встревожены тем, что правительство требовало от них отдать сына. Это было частью масштабного скандала, разразившегося на национальном — да что там, на мировом — уровне из-за обращения с "синими" детьми.
Проблема была в том, что Маура понятия не имела, что с этим делать.
Она потянулась к планшету, чтобы написать ответ. Но почему-то, пока она сидела, держа в руках этот простой клочок бумаги и старомодную фотографию улыбающегося ребенка, ей казалось, что этого недостаточно.
Она смотрела в окно на пасмурное вашингтонское небо, прислушивалась к шуму уличного движения. Ей нужно было отдохнуть от всего этого тепличного дерьма, от бесконечных обвинений Мейленфанта.
Она начала просматривать свой дневник.
Блю-Лейк — население 9000 человек — казался классическим маленьким городком, построенным вокруг широкого, мерцающего озера, давшего ему название. Центр города — кирпичные здания и семейные магазины — выглядел солидно и бессмертно. На берегу озера был парк, от которого отходила целая вереница широких, покрытых листвой улиц, застроенных большими домами девятнадцатого века. Одна из них и оказалась той улицей, которую она искала.
Она остановила машину и вышла.
Воздух был свежим, тишина нарушалась только отдаленным шумом уличного движения и шелестом листьев у нее над головой. Тротуар казался странно мягким под ее ногами. Это был, конечно, "умный" бетон: он легко поддавался ремонту и не бросался в глаза. Она прошла по дорожке мимо ярко-зеленой лужайки. На траве был брошен детский велосипед ярко-красного цвета. Сам дом, возможно, и остался бы в середине девятнадцатого века, если бы не покрывало для сбора солнечной энергии, натянутое на крышу, камера видеонаблюдения размером с пуговицу, прикрепленная к двери, и умный мусорный бак, наполовину скрытый листвой. Таким образом, технологии можно использовать для того, чтобы сделать мир лучше, а не для того, чтобы изменить его или отдалить от человека. Иногда мы все делаем правильно, — подумала она, — будущее не обязательно должно нас уничтожить.
Это хорошее место, — подумала она, — место, где живут люди. А федеральное правительство — нет, Маура, признай свою ответственность, — я хочу забрать ребенка, увезти его из этого прекрасного места в какой-нибудь богом забытый центр в Айдахо или Неваде, а может, даже за границу.
Она нажала на кнопку звонка.
Биллу Тайби было около тридцати, он был худощав и немного робел перед конгрессвумен, которая внезапно ворвалась в его жизнь. Он пригласил ее войти, тараторя без умолку. — Моя жена сейчас на военной службе. Она была в восторге от того, что вы к нам приедете. Томми — наш старший сын. У нас есть еще дочка, Билли, ей нет и двух, она сегодня в яслях...
Она собрала воедино картину жизни Тайби по маленьким признакам в доме: пустая коробка из-под таблеток "сжигатель жира"; большой телевизор с умным экраном, висящий на одной из стен; тикающие напольные часы, явно старинные; захудалый микроробот-уборщик размером с мышь, на которого она чуть не наступила посреди ковра в гостиной. Билл смущенно отодвинул его в сторону.
На лацкане пиджака Билла красовалась серебряная лента — знак медицинского оповещения, который указывал на то, что он болен раком. Каждый раз, когда она видела его, Маура находила среди своих избирателей больше жертв рака, чем казалось разумным. Без сомнения, это как-то связано с разрушением окружающей среды.
Билл повел ее наверх, к двери спальни. Там была табличка, похожая на рекламный щит на Таймс-сквер: КОМНАТА ТОМА ТАЙБИ! НЕ ВХОДИТЬ! ТОЛЬКО ДЛЯ САНТА-КЛАУСА!
Билл постучал. — Том? Тебя хочет видеть одна дама. Мы можем войти?
— Ага.
Билл толкнул дверь — за ней был какой-то хлам, и у него возникли небольшие проблемы — и провел Мауру в комнату.
Она была выкрашена в ярко-желтый цвет, а окно выходило в сад. Вдоль одной стены стояли платяной шкаф и двухъярусная кровать с огромным шкафчиком для хранения вещей под ней, а у другой стены — большой комод. Шкафчик и комод были открыты, а одежда и другие вещи просто вывалены по всему полу и кровати, до такой степени, что трудно было поверить, что даже в принципе возможно все это спрятать. Свободная часть стен была увешана плакатами: карта мира, спортивные вымпелы, какой-то агрессивного вида супергерой, сверкающий глазами из-под маски.
Это была типичная комната пятилетнего мальчика, — подумала Маура. — Не то чтобы она была экспертом в таких вопросах.
Самой поразительной вещью в комнате была серия фотографий и плакатов, часть из них в увеличенном виде, которые были прикреплены к стенам примерно на высоте пояса — нет, подумала она, на уровне глаз маленького мальчика — кое-какие из них даже прикрывали драгоценные спортивные вымпелы. Это были снимки звездных полей. Маура не была астрономом, но узнала одно или два созвездия — Скорпиона, возможно, Лебедя. По изображениям текла река света, река звезд. Она поняла, что из этих фотографий, словно из лоскутков, можно было сложить полную карту Млечного Пути на 360 градусов, опоясывающую небо.
Сам Том — тот самый малыш, "синий", — был самым обычным пятилетним мальчиком: маленьким, худеньким, смуглым, с большими глазами. Он сидел посреди комнаты, пол которой был застелен ковром. Маура поняла, что он играет в какую-то игру: вокруг него были разложены игрушки — машинки, самолетики, маленькие фигурки. Рядом с ним на полу лежало "сердце" — одно из тех электронных записывающих устройств.
— Привет, — сказал мальчик.
— Привет, Том.
Билл опустился на колени с привычной для родителя грацией. — Том, эта леди из Конгресса.
— Из Вашингтона?
— Верно, — ответила Маура. Она взяла одну из его игрушек — какую-то вооруженную ящерицу в синем плаще. — Что ты строишь? Крепость?
— Нет, — серьезно ответил Том. Он забрал ящерицу и положил ее на прежнее место в кругу. Он не стал ничего объяснять, и Маура почувствовала себя очень глупо.
Она встала и указала на фотографии Млечного Пути. — Ты сам их все нашел?
— Я начал с этой. — Он указал на снимок. Это был Лебедь, изящная фигура в форме птицы, рядом с которой уютно устроилась яркая Вега. — Я нашел ее в папиной книге.
— В старой астрономической энциклопедии, — сказал Билл. — С фиксированными изображениями. Она была у меня в детстве. Остальные снимки он нашел сам. В книгах, в интернете. Я помог ему обработать их и привести к одному масштабу, сопоставить. Но он знал, что ищет. Тогда мы впервые заподозрили, что он может быть...
Одинокий. Блестящий. Настойчивый. Необщительный. Занимается не по возрасту серьезными проектами. "Синий".
Том сказал: — У меня есть телескоп.
— Правда? Это здорово.
— Да. Видите, он состоит из звезд.
— Млечный Путь?
— Галактика. И она простирается за созвездие Лебедя. — Он указал на стены. — Она начинается в созвездии Стрельца, вон там. Затем проходит через созвездия Орла и Лебедя, задевает Кассиопею, Прометей, Орион и Парус, а потом ее уже не видно. Я хотел посмотреть на нее с другой стороны.
Билл сказал: — Он имеет в виду южное полушарие. Мать привезла ему пару снимков, сделанных во время службы в Тихом океане.
Том указал на свои фотографии. — Она доходит до Киля, и там ее видно гораздо лучше. Затем проходит через Южный Крест, Центавра и хвост Скорпиона, становится ярче, а потом доходит до Стрельца, где она очень широкая и с темной полосой посередине. Затем идет через созвездия Орла и Лебедя...
— Ты знаешь, что это такое, Том? Я имею в виду Млечный Путь, Галактику.
— Это звезды. И большая спираль.
— Спираль?
— Да. Смотрите, вы можете видеть. Вот середина Галактики, в созвездии Стрельца, где она становится толще и выпуклее. И все рукава обхватывают ее.
Мы находимся внутри рукава. Вы можете видеть один из других рукавов между нами и центром, проходящий через Центавр, Южный Крест и Киль. А вон там, — он указал на яркое облако в Киле. — ...вот где он отворачивает от нас, и его видно с торца, и вот почему это место выглядит таким ярким, как будто на вас надвигается дорога, полная машин. А потом появляется полоса пыли и чего-то такого, что кажется темным, между рукавами, и черная полоса посередине. А потом, на другой стороне Карины, вы можете увидеть рукав, который обхватывает солнце с внешней стороны, и тянется, — он повернулся и указал на северное небо, — вон туда, на всю ширину.
Билл пожал плечами. — Он сам до всего этого додумался.
— Он понял, что находится в центре спиральной Галактики?
— Совсем один. Да.
Паренек, Том, продолжал говорить. Он мог бы быть обычным пятилетним мальчиком — милым, дружелюбным, немного замкнутым, — если бы не его увлечение. Большинство детей его возраста, живущих по соседству, наверняка даже не подозревали, что находятся в Айове. А вот маленький Том уже был космическим путешественником.
Она почувствовала укол страха.
Вот что меня так тревожит в этих "синих" детях, — подумала она, — это сочетание обыденного и странного: детские игрушки и беспорядок в сочетании с представлениями о галактической географии. Дети не должны быть такими.
И тут она заметила, что все игрушки Тома — машинки, кораблики и фигурки, которые он расставил вокруг себя, словно защитное кольцо, — были синими.
Маура согласилась выпить кофе и попыталась успокоить Билла.
Билл Тайби был домоседом и хранителем домашнего очага. Он застенчиво показал ей открытку с изображением своей жены Джун. Открытку сделали где-то на авиабазе. На ней была невысокая, слегка полноватая блондинка с широкой улыбкой уроженки Айовы, одетая в новенькую форму Космических сил США. Когда Билл поднес открытку к солнечному свету, она десять секунд показывала, как Джун отдает честь и улыбается, снова и снова. Она была техническим специалистом в подразделении специального назначения.
Через несколько минут Билл начал рассказывать о своих страхах за мальчика. — Я знаю, что он "синий". Школьная аттестация подтвердила это.
— Тогда вы должны гордиться. Вы же знаете, что это означает, что он исключительный.
— Я не хочу, чтобы он был исключительным. Нет, если это означает, что ему придется уйти.
— Ну, таков закон, Билл. Я понимаю, что вы чувствуете. Знаю, вы беспокоитесь о его безопасности, и у вас есть на это полное право после того, что случилось с ним раньше.
— Они не смогли защитить его и исключили, мисс Делла. Я не собирался возвращать его только потому, что они сказали, что передумали.
— Но вы не можете держать его дома. Новые центры находятся в ведении не какой-то частной организации, как "Милтон", а федерального правительства. Бояться нечего. Так будет лучше для него.
— При всем уважении, мисс Делла, я не думаю, что вы знаете, что лучше для моего ребенка.
— Нет, — сказала она. — Нет, скорее всего, нет. Вот почему я здесь.
— Значит, он умный. Но ему еще нужно расти, жить своей жизнью, играть с другими детьми. Неужели все это он получит в одном из этих модных центров?
— Ну, для этого и были созданы эти центры, Билл.
— Я знаю, как это работает в теории, — сказал Билл. — Но на практике все не так. Это совсем не похоже на то, каково это — жить с таким даром. — Билл продолжал говорить о влиянии телевидения и Сети: ток-шоу с участием детей с огромными пластиковыми куполообразными головами, телепроповедники, которые утверждали, что дети с даром — это дар от Иисуса или проклятие от Сатаны, и так далее. — Это все капля за каплей. Целый сонм "экспертов" твердит миру, что можно издеваться над моим ребенком, потому что он не такой, как все. Я видел репортажи о подобных местах за границей, в Австралии и других странах, где детей избивают, морят голодом и...
— Здесь такого не происходит, Билл. — Она наклонилась вперед, всем своим видом демонстрируя уверенность в своей правоте. — Кроме того, я позабочусь о том, чтобы Том был под защитой.
Или, по крайней мере, — подумала она, — постараюсь свести к минимуму вред, который ему причиняют. Возможно, это и есть мое истинное призвание.
Билл Тайби взорвался: — Почему мы, мисс Делла? Почему наш ребенок?
На это, конечно, у нее не было ответа.
Эмма Стоуни:
Эмма пыталась заботиться о Майкле. Или, по крайней мере, поддерживать с ним какой-то человеческий контакт.
Но мальчик почти не вылезал из своего спального отсека на "мясной" палубе. Казалось, он все это время сидел на своей двухъярусной кровати над какой-то программой на умном экране.
Когда они все-таки заставляли Майкла вставать с койки, чтобы сделать перерывы на еду, физические упражнения и гигиену, парень, казалось, метался между кататонией и полным помешательством, полной неспособностью справляться с окружающим миром. Он раскачивался взад-вперед, что-то напевая, совершая странные взмахи руками. Или же находил на какой-нибудь панели управления лампочку, которая то вспыхивала, то гасла, и часами смотрел на нее.
Между тем, никакое поощрение или внимание, казалось, не могли искоренить фундаментальную подозрительность Майкла по отношению к ним.
Это встревожило Эмму. Она знала, что, когда Майкл смотрел на нее, то видел в ней лишь еще одну взрослую из длинной череды тех, кто плохо с ним обращался, подвергал его произвольным и бесконечным наказаниям. С точки зрения Майкла, эта новая обстановка была очередным обманом, а добрые руки и улыбающиеся голоса — частью нового свода правил, которые ему предстояло усвоить.
В конце концов, наказание вернется.
Однажды она попыталась разговорить его с помощью экранного переводчика. — Майкл. О чем ты думаешь?
— Я — ничто.
— Объясни, что это значит.
— Это значит, что я не особенный. Я ничем не примечателен. Не принадлежу ни к какому особенному времени. Я бы не заметил, если бы весь мир внезапно стал на день старше или на день моложе. Я бы не заметил, если бы весь мир сдвинулся вот настолько влево. — Он прыгнул в сторону, как лягушка, и по-детски улыбнулся. — Это значит, что мир родился и умрет, как и я. — Он сказал это спокойно, как будто это было так же очевидно, как погода за окном.
Корнелиус встрепенулся. — Это что-то новенькое. Похоже на принцип Коперника. Никаких привилегированных наблюдателей. Каждый день он меня удивляет.
Эмма была сбита с толку и отвлеклась на синтезированный голос Майкла, который звучал как голос американки средних лет, возможно, из Сиэтла. — Майкл, объясни, откуда ты это знаешь?
