Отряд зародышей

Когда он закончил, от всего его тела, разогретого этим странным танцем, валил пар. Но, удивительное дело, он даже не запыхался! Для меня это было ещё тем более удивительно, что он целый месяц проболел и едва не помер в самом начале!

Когда я подошёл к нему с вопросом, что он исполнял на этот раз, то монах опять ответил мне, что это всего лишь упражнения для укрепления человеческого тела и поднятия его духа. Циркач, находившийся здесь же и наблюдавший весь танец от начала и до конца, в самой категоричной форме потребовал от монаха, чтобы тот обучил его всему, что знает сам.

— Я скоро пойду дальше, — с мягкой улыбкой ответил Дзюсай, — а за столь малый срок всего изучить невозможно. Я изучал это, придя в монастырь в возрасте семи лет...

— Ну, значит, учи меня столько, сколько ты здесь будешь, — упёрся на своём Циркач.

— Хорошо, — ответил монах, — я не буду учить тебя каким-либо приёмам. Но я покажу тебе суть пути совершенствования и дам некоторые упражнения, которые ты должен будешь научиться выполнять.

— Давай, — согласился Циркач, — вот прямо сейчас и начинай.

Улыбчиво кивнув, Дзюсай жестом позвал его за собой. Заинтересованный, я пошёл следом.

Обойдя вокруг казармы, монах немного поднялся по склону вверх и подошёл к торчащему из снега пню, высотой где-то по колено.

— Вставай на него, — указал он на пень Циркачу.

— Как вставать? — не понял тот.

— Ногой. Одной, — пояснил ему учитель.

Удивлённо приподняв брови, Циркач вспрыгнул на пень и замер на правой ноге, слегка покачиваясь и балансируя руками. Пень оказался не широким, меньше, чем длина стопы человека.

— Не так, — покачал головой Дзюсай, — по-другому встань.

— Как по-другому? Объясни.

— Вот так, смотри.

Монах, стоя на правой ноге, ступню левой упёр себе в правое колено, а меч выставил перед собой, держась за рукоять обеими руками.

Хмыкнув, Циркач попытался изобразить то же самое, стоя на пеньке. В тот же момент его качнуло сначала вправо, потом — влево. Не удержав равновесия, он соскочил на снег. Попробовал опять, и вновь — на снегу.

— Ну и зачем это надо? — саркастически поинтересовался он, не делая третьей попытки, — Да ты сам-то это сможешь сделать?

Ни слова не говоря, монах вспрыгнул на пенёк и застыл в указанной позе. Немного постояв так, он перепрыгнул на другую ногу. Поменяв ногу ещё раз таким же образом, он взглянул на Циркача и вдруг скомандовал:

— Нападай!

— На кого? — не понял тот.

— На меня — пояснил Дзюсай, — бей мечом.

С недоумением оглянувшись на меня, Циркач взялся за меч...

Вот это было зрелище, скажу я вам! Поблизости от этого пенька из-под снега торчали ещё два. Перескакивая с одного на другой, вращая меч вокруг себя со скоростью вихря и при этом крутясь сам, как волчок, монах с успехом отражал все атаки Циркача, не переставая при этом улыбаться.

Пока они бились, за казарму подтянулись, привлечённые звоном стали, и остальные.

— Что это тут у вас происходит? — поинтересовался Дворянчик, появившись у меня за спиной.

— Да вот, — показал я рукой, — монах наш Циркача смыслу жизни учит.

— И как? Успешно?

— Судя по всему, да, — кивнул я, — борец наш уже весь в мыле. А Дзюсаю хоть бы что! Танцует на пеньках, как на деревенской гулянке.

— Красиво танцует, — послышался восхищённый голос Зелёного, — впечатляет!

— Циркач, тебе помочь? — участливо поинтересовался Одуванчик.

— Не надо, — переведя дыхание, дёрнул плечом Циркач, — сам разберусь.

— Ну-ну, — хмыкнул Дворянчик.

В какой-то момент показалось, что Циркач и в самом деле "разберётся" с монахом. Загнав его на самый крайний пенёк, он лишил того возможности перепрыгивать на соседние пни и изготовился к самой решительной атаке.

В ту же секунду монах, высоко подпрыгнув, едва коснулся правой ногой плеча своего противника и, перескочив через него, опять оказался на соседнем пне.

У Циркача была настолько опешившее и раздосадованное выражение лица, что мы невольно покатились со смеху. Сплюнув, он вновь развернулся лицом к монаху.

Однако тот, вероятно решив, что на сегодня преподанного урока вполне достаточно, жестом остановил Циркача и спрыгнул с пенька.

— Зачем нужно, понял? — спросил он борца после лёгкого благодарственного поклона.

— Ну... да, — неопределённо протянул тот.

— Хорошо держишь равновесие — ты побеждаешь. Плохо держишь — нет победы, — терпеливо пояснил монах и указал рукой на пень, — вставай.

Коротко выдохнув, Циркач вспрыгнул на пенёк и постарался замереть, держа равновесие в заданной позе. Получалось не очень.

Увидев, что именно требуется сделать, Дворянчик удивлённо присвистнул. Зелёный хмыкнул, покрутил головой и, махнув рукой, развернулся и ушёл. Следом за ним потянулись и остальные.

— Учись, — коротко сказал монах, поворачиваясь к казарме, — когда научишься — покажешь.

Преподанный урок был настолько впечатляющим, что после него Циркач уже никогда не выказывал сомнений в возможностях своего учителя.

Вечером, сидя в казарме, я задал Дзюсаю вопрос:

— Послушай, монах, помнишь, ты говорил нам, что каким бы сильным ни был человек, на него всегда найдётся более сильный? И что надо избегать схватки с такими людьми?

— Помню, — кивнул монах.

— Так вот я думаю, что для нас, воинов, твой совет не подходит.

— Почему?

— Да потому, что не можем мы от схватки с врагом уклониться. Мы ведь землю свою и короля нашего защищать должны. И хоть сами поляжем, а долг свой выполнить обязаны.

— Долг выполнять надо, — согласился Дзюсай, — а умирать — зачем? Надо так сделать, чтоб и долг выполнить, и живым остаться.

— С этим я согласен. Но тогда это противоречит тому, что в прошлый раз сказал ты.

— Нет.

— Объясни.

— Хорошо, смотри.

Дзюсай вышел на середину комнаты, туда, где было побольше свободного места, и жестом пригласил подойти Степняка. Тот, поднявшись со своего лежака, подошёл к монаху.

— Он — сильный, — сказал монах, уважительно похлопав Степняка по груди и энергично встряхнул своими, согнутыми в локтях руками, — очень сильный! Я — слабый.

Рядом с рослым и мускулистым Степняком невысокий и худощавый монах и впрямь смотрелся, как молоденькая овечка рядом с племенным быком. Встав лицом к лицу с воином на расстоянии двух шагов, монах сказал:

— Толкай меня!

— Как — толкать? — не понял Степняк.

— Сильно! Толкай! — нетерпеливо повторил Дзюсай.

Степняк покосился на меня и осторожно толкнул монаха в грудь. Однако тот даже не шелохнулся.

— Сильно толкай, говорю! — воскликнул монах.

Степняк толкнул сильнее. Результат — тот же. А Дзюсай вдруг как-то обидно засмеялся и воскликнул:

— Я смотрел на тебя и думал: ты — сильный! А ты — слабый! Ты даже кошку с места не сдвинешь!

Было заметно, что слова эти сильно задели Степняка. Насупившись, он вдруг резко спружинил ногами и, выставив вперёд обе руки, сильно толкнул обидно смеющегося монаха в грудь. Точнее — попытался толкнуть... Всё случилось за пару мгновений.

Дзюсай вдруг слегка качнулся в сторону, пропуская устремлённые к нему руки Степняка мимо себя... слегка прихватил его правое запястье и немного довернул летящее мимо тело соперника... ещё пара неуловимых взгляду коротких и быстрых движений... и вот уже Степняк, переворачиваясь в воздухе, со всего маху и с коротким хеканьем приземляется на собственную спину. При этом рука его плотно сжата обеими руками монаха.

На несколько секунд в казарме повисла мёртвая тишина. Степняк лежал ни жив ни мёртв, не шевелясь и даже, похоже, не дыша.

— Однако, — первым подал голос Дворянчик, — впечатляет...

— Чего-то я не уловил, — задумчиво произнёс Циркач, — а можно ещё раз повторить?

— Да! На "бис", пожалуйста! — съехидничал Хорёк, — А то мы кое-что упустили...

— Нет уж, — болезненно морщась, с кряхтением отозвался Степняк, осторожно переходя из лежачего положения в сидячее и потирая спину, — тебе, Циркач, надо, вот пусть он на тебе и показывает. А мне и так хватит...

Поднявшись с пола и продолжая потирать поясницу, Степняк с ворчанием переместился обратно на свой лежак.

— Ну, и что ты этим хотел сказать? — задумчиво спросил я монаха.

— Если человек сильный — используй его силу против него, пояснил тот, — я сейчас почти ничего не делал. Я только чуть-чуть направил его туда, куда мне нужно. А упал он сам.

— А если умный? — поинтересовался Грызун.

— Тогда сделай так, чтобы он думал, будто и в самом деле он умнее тебя, — повернулся к нему монах, — и тогда он обязательно ошибётся. И ты воспользуешься этим. Как в нашем с тобой споре, помнишь? Ты ведь думал, что знаешь больше меня. Я позволил тебе так думать. И ты проиграл.

— Помню, — досадливо хмыкнул Грызун.

— А вот как насчёт духа? — обратился к монаху Полоз, — У меня отец священник. Он всегда говорил мне, что невозможно победить человека, сильного духом и верой своей.

— Это так, — согласился монах, — но сила духа всегда основана на чём-то. Найди в этой основе слабое место, и ты её разрушишь. А разрушив основу, победишь и дух.

— М-да... сильно сказано, — не мог не признать Дворянчик, — пожалуй, у тебя и в самом деле, есть чему поучиться....

В каждом из нас тот разговор оставил свой след, заставив задуматься над тем, ради чего мы живём, что мы делаем и чего не делаем? И кому нужно то, что мы делаем и ради чего живём? Ведь не может же быть, в самом деле, такого, чтоб жил человек только ради того, чтоб есть, пить, спать с женщиной, охотиться либо воевать. Должно быть что-то ещё, более ценное. То, ради чего нас и создал Высший. Что является для каждого из нас, для меня лично, той самой основой, что поддерживает мой дух в бою? Вера в Высшего и его святых помощников? Но разве мы мало знаем примеров, когда человек отказывался от своей веры, переходя в другую? И с не меньшей силой духа бился, защищая уже свою новую веру... Или верность своему роду, своим предкам? Возможно... Но лично я знал нескольких храбрых воинов, выросших в приютских домах, никогда не знавших материнской ласки и понятия не имевших о том, кто их предки и какого они рода. Для кого-то сила духа заключена, возможно, в личной верности и преданности своему сюзерену, а то и самому королю. Но сегодня твой сюзерен (король) жив, а завтра — убит либо помер от болезни или по старости. Что тогда будет поддерживать силу твоего духа? Верность другому сюзерену? В таком случае выходит, основа твоего духа меняется в зависимости от обстоятельств. А значит — её легко сломить. А может быть, сила духа человека заключена в его верности к своим братьям по оружию, стоящим рядом с ним в жаркой схватке? В уверенности, что они не бросят тебя, не оставят одного на поле боя? И ты так же не сделаешь этого, потому что и они верят в тебя! Так что же на самом деле является основой силы духа человеческого?.. И если бы в тот момент кто-либо из моих парней задал бы мне эти вопросы, я бы не знал, что им ответить. Каждому из нас наступит свой срок понять это и самому найти все ответы...

Прошло уже три месяца с тех пор, как Полоз нашёл на перевале засыпанного снегом монаха. Дзюсай совсем уже выздоровел и набрался сил. За это время он успел перезнакомиться с половиной жителей соседнего посёлка. Не раз парился с нами в бане у старосты. После чего сиживал в таверне Стакаша, не особо жалуя вино, чураясь женщин, но участвуя в общих беседах. Познакомился он и с местным священником. Их часто видели вместе. Иногда они что-то мирно обсуждали, идя по улице, либо стоя у дверей храма Высшего, а иногда яростно, чуть не до пены у рта, спорили, отстаивая каждый свою точку зрения по тому или иному философскому, религиозному или ещё бог знает какому вопросу. После недолгих приглядываний и обсуждений пришлого монаха приняли в деревне за своего, признав его мудрость, доброту и желание помочь любому нуждающемуся.

Между тем наступила весна. Снег сошёл, дороги подсыхали и Дзюсай уже подумывал о том, чтобы отправиться дальше, на поиски той самой, столь важной для настоятеля их монастыря, книги.

Нам жаль было бы расставаться с ним. Мы уже успели привыкнуть и к его постоянно улыбающемуся лицу, и к его философским рассуждениям, и к обычным житейским советам, подсказанным вроде бы невзначай, мимоходом, но очень помогавшим нам решать мелкие разногласия и трения, неизбежно возникающие в небольшой группе мужчин, живущих на маленькой территории и под одной крышей.

Однако, как ни сожалели мы о его подготовке к уходу, деваться было некуда. У него свой путь и долг, у нас — свой.

И потому однажды вечером мы устроили на прощание роскошный ужин с зажаренным молодым ягнёнком, целой горой овощей и фруктов, деревенских сыра, колбасы и хлеба. Барашка жарить взялся Зелёный. Надо признать, что равных ему в приготовлении мясных блюд среди нас не было. Я выставил на стол несколько кувшинов деревенского же вина, припасённого для всяких торжественных случаев с прошлой осени.

Засиделись допоздна, вспоминая всё, что пережили за почти целый год совместной службы. Каждый постарался выразить монаху самые разные добрые напутствия, пожелания успешных поисков и скорейшего возвращения. Тот от души благодарил всех нас и не скупился на ответные речи. Спать улеглись где-то глубоко за полночь, даже не убрав ничего со стола. Решили, что уборкой займёмся утром.

На следующий день я поднялся довольно поздно. Одевшись и выйдя из казармы, я попал в плотный, густой туман, накрывший, похоже, всё плато. Сходив сортир, я подошёл к стоявшей под навесом кадке с водой. Сполоснул лицо, шею и, сделав несколько жадных глотков холодной воды, выпрямился. Постоял, прислушиваясь, и пошёл к казарме.

Что-то давило на меня. Какое-то неясное беспокойство тихо зудело то ли в голове, то ли в груди. Ещё не отдавая себе полного отчёта по поводу этого беспокойства, я вошёл в казарму и громко рявкнул:

— А ну, все — подъём!

Когда продирающие спросонья глаза парни приняли сидячее положение на своих лежаках, я спросил:

— Кто сегодня должен к перевалу на объезд ехать?

— Я! — отозвался Зелёный, — со мной — Цыган и Полоз.

— Тогда какого хрена вы до сих пор тут делаете!? — взвился я, — Живо собираться! И чтоб через пять минут вас тут не было! Бегом!

Парни, недоумённо переглянулись, мол, "чего это он психует?" и принялись споро одеваться, собираясь на выезд. Знают, что когда я в таком взвинченном состоянии, лучше помалкивать. Не прошло и пяти минут, как разъезд в составе трёх человек скрылся в тумане, направляясь к перевалу.

А я и сам не мог себя понять. Не находя себе места, я то присаживался к столу, пытаясь перекусить тем, что там было, то уходил к себе в комнатку. Ложился на постель, пытаясь успокоиться и не мог. Наконец, не выдержав, я оделся по-боевому, накинул перевязь с мечом и вышел в общее помещение. Все находящиеся в казарме с ожиданием воззрились на меня.

— Одевайтесь, — хмуро бросил я, — как для боя.

— Что-то случилось, господин сержант? — осторожно поинтересовался Хорёк.