| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Снаряд! Нойманн! Кретин! Снаряд давай!
Курт не обращал никакого внимания на вопли слетевшего с катушек наводчика. Курт просто молился. Шептал под нос первые пришедшие на ум слова, строчки из откровений древнего богослова:
— И я взглянул... и вот... конь бледный... и на нем всадник, которому имя "смерть"... и ад следовал за ним...
И в тот же миг Курт, наконец, осознал себя. Понял, кто он и кем должен стать. Он должен стать Лотом, праведником, спасшимся от пролитого на Содом и Гоморру огненного дождя из серы и пепла. Он должен выжить! Любой ценой!
С силой толкнув посадочный люк, Курт вывалился в открывшийся сбоку проем, скатился по броне и сломя голову метнулся к пологому склону неглубокой лощины.
Ударная волна от взорвавшегося через четыре секунды танка швырнула рядового на землю. Опрокинула, протащила несколько метров и... потерявший сознание Нойманн рухнул в какую-то щель. Точнее, в воронку, случайно подвернувшуюся под ноги, образовавшуюся здесь еще днем после короткого авианалета русских Илов и Пешек... — -
Курта Нойманна обнаружили утром. Советские пехотинцы, прочесывающее изрытое снарядами поле на предмет трофеев и пленных.
— Командир, там, кажись, фрицы засели, — крикнул один из бойцов, услышав негромкое бормотание из полузасыпанной ямы. — Может, гранату туда?
— Я те дам гранату, — ответствовал красноармейцу седоусый сержант, командир стрелкового отделения. — Нут-ка, проверь по-быстрому, кого там еще черти вынесли? Токмо сторожко проверь, носом сразу не суйся.
— Ага. Понял. Проверю.
Боец подобрался поближе.
— Am Anfang schuf Gott Himmel und Erde... Und Gott sprach: Es werde Licht! und es ward Licht [1], — тихо доносилось из ямы. — Nachdem sich keine zehn Gerechten in der Stadt fanden und sie deshalb dem Untergang geweiht ist... wollen die Engel ihn und seine Familie vor dem Untergang retten und schicken sie aus der Stadt... [2]
— Фриц тут, товарищ сержант. Один. Чокнутый.
— А ну, дай и я гляну, — произнес сержант, подходя к воронке. — Ишь ты, здоровый какой.
На дне ямы и впрямь сидел немец в ободранной форме танкиста. Сидел, уставившись в одну точку, раскачиваясь из сторону в сторону, обхватив голову руками, едва слышно бубня себе под нос:
— Da ließ der HERR Schwefel und Feuer regnen von Himmel herab auf Sodom und Gomorra und kehrte die StДdte um und die ganze Gegend und alle Einwohner der StДdte und was auf dem Lande gewachsen war... [3]
— Чего он там такое балакает? — поинтересовался еще один подошедший к воронке красноармеец. — Ругается чтоль?
— Да не. Кажись, молится, — ответил первый боец, закидывая за спину автомат. — Эй, фриц! Хенде хох, тебе говорят. Давай выползай отсюда. Цурюк, по-быстрому.
— Не слышит, — констатировал командир отделения. — Ладно. Тащите его наверх.
Где-то через минуту немецкого танкиста всё же вытянули наружу. С трудом, матерясь и ежесекундно сплёвывая:
— Ох, тяжелый попался гад. Да еще обосравшийся... Давай, шевелись, скотина фашистская!
Однако фриц и вправду ничего не слышал. И совершенно искренне не понимал, кто эти люди и что им от него надо. Безумным взглядом обвел он усеянное обломками поле и снова забормотал. Скороговоркой, сгорбившись, не обращая внимания на текущие по лицу слезы и сопли:
— Das hЖllische Feuer verschlang verfluchte Stadt... Siegfried... Niblungens Schwert... der strafende Arm des Himmels... der Speer der Vergeltung... [4]
— Куды его? — спросил первый красноармеец.
— В дурку, — тут же хохотнул второй.
— Куды, куды, — проворчал сержант, брезгливо поморщившись. — В тыл, куды же еще. Там разберутся...
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -
[1] В начале Бог сотворил Небо и Землю... И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.
[2] После того как не нашлись в городе десять праведников и потому обречен был город на гибель... захотели ангелы его и семью его от гибели охранить и прочь отправить из города...
[3] И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли...
[4] Адский огонь поглотил проклятый город... Зигфрид... меч Нибелунгов... карающая десница... копье возмездия...
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — -
...Со страшным звоном внизу что-то загремело, заскрежетало, а воздух внутри машины внезапно наполнился запахом жженой резины. Или картона.
— Черт! Сима, с движками что?
— Поршня выбило. Клин. Масло... масло йок. В общем, всё, накрылась телега, и часа не прошло.
— Э-э-эх! Не вовремя, — зло прошипел Винарский и разразился длинной тирадой. Исключительно нецензурной, обращенной неизвестно к кому.
— Ну что, выбираемся? — грустно поинтересовался Макарыч, когда командирский запал иссяк.
— Погоди-ка, Макарыч, погоди, — переведя дух, тихо ответил сержант, прильнув к панораме. — Значит, так. Ты наружу, к тридцатьчетверке дуй. А я пока тут побуду, приборы еще работают. И пулемет целый.
— Да как же...
— Это приказ, Сима, — отрезал командир. — Только автомат возьми. Может, удастся еще чуток протянуть. А я... я вас отсюда прикрывать буду. И всё, блин, не спорь. Давай. С богом.
— Ох, мать моя женщина! — прокряхтел мехвод с каким-то лихим отчаянием и, подхватив ППШ, нырнул в открытый проем переднего люка. — Ни пуха, командир!
— К черту, Сима. К черту.
Уткнувшись в прицел, сержант завертел рукоять наводки, разворачивая башню в сторону появившейся из-за домов угловатой коробки полугусеничного БТР. Пылал жаром раскаленный казенник орудия, болели обожженные руки. Однако танкист о боли не думал. Он просто делал свое дело. То, которому его учили. Лишь чертыхался с досадой об упущенных возможностях и редкостном невезении. О тех самых случайностях, которые, как всегда — неожиданно. И в самый неподходящий момент.
"От ты ж, ёшки-матрёшки! А ведь так всё хорошо начиналось!"
Действительно, до последней минуты всё шло хорошо. Не просто хорошо — замечательно. Остовы вражеских танков догорали за дальней околицей. Всего девять снарядов и такой удивительный, фантастический результат. Пять едва ли не распыленных на атомы бронированных фашистских монстров. Кому рассказать, не поверят.
Увы, всё это уже в прошлом. Будто и не было ничего.
После уничтожения пятого, и последнего, панцера Винарский решил подвести машину ближе к селу. Пару минут назад фрицы всё же сподобились организовать контратаку со стороны хутора. А еще через какое-то время сработала минная ловушка, устроенная лейтенантом в окопах. Громыхнуло там довольно серьезно — слышно было даже сквозь броню и матерчатый танкошлем. Затем от домов ударили вражеские МГ, прижимая советских бойцов к земле, не давая ответить огнем. Пришлось влепить туда четыре подряд осколочных.
Две пулеметные точки удалось подавить. Те, что на левом фланге. А потом... Потом отказало орудие. Заело накатник и, видимо, повело ствол. По крайней мере, гильзу из канала сержант выковырять так и не смог — застряла напрочь, только руки обжег.
Дальше — больше. Едва-едва успели добраться до тридцатчетверки, как заглохли моторы. Оба. Без шансов на повторный запуск. Так что теперь оставалось одно. Превратить семидесятку в неподвижную огневую точку и работать по фрицам из ДТ. Пока патроны не кончатся. Жаль только, прикрыться нечем — место голое, просматривается со всех направлений... — -
Сильный глухой удар в правый борт отозвался звоном в ушах. Боевое отделение озарилось вспышкой. Яркой, почти ослепительной. В грудь несильно толкнуло, а затем по ноге потекло что-то противное, липкое, теплое. "Это я что, обоссался что ли? Или того хуже, обгадился?" — первая пришедшая в голову мысль отчего-то рассмешила сержанта. Ощупав рукой штаны и поняв, что это всего лишь остатки масла из пробитого двигателя, он только и смог, что нервно расхохотаться, вновь приникая к экрану тепловизора. Смахивая с груди увязший в бронежилете осколок.
"Спасибо... Леся".
В перекрестье прицела маячила туша немецкого бронетранспортера. Танкист коротко выругался, кляня себя за то, что не сумел рассмотреть главного. Противотанкового орудия в кузове тяжелого "Ганомага". Калибром всего 37мм и, тем не менее, оказавшегося способным пробить бортовую броню семидесятки. Зря, выходит, он поливал свинцом смотровые приборы и щели — по крыше надо было бить, пока БТР еще не успел развернуться. Теперь же укрывшиеся за орудийным щитом фашисты могли не опасаться пулеметной стрельбы. Ну или почти не опасаться.
К тому же, как выяснилось, беда не приходит одна. Огрызнувшись очередью на пять-шесть патронов, ДТ неожиданно замолчал, не то поврежденный случайным осколком, не то просто перегревшись, выйдя из строя от жара спаренной с ним сорокапятки.
— Мать! Мать! Мать!
Вроде и диски еще остаются, пара, как минимум, и броня на башне цела, и приборы пока работают, но... воевать-то нечем. Один лишь наган в кобуре. "Ага, чтобы застрелиться".
Хлопнув со злостью по ствольной коробке, сержант сплюнул и быстро переместился к командирскому перископу, желая оценить обстановку, прикидывая шансы. Соображая, как лучше выбираться из танка и что теперь делать с приборами. "Секретными" приборами из далекого будущего. Однако, едва взглянув на экран, понял, что ни шансов, ни времени у него не осталось.
Фрицы прекратили возню возле установленного на БэТээРе орудия, кто-то махнул рукой и...
"Ну да. Сейчас дернут за веревочку, башенка моя и раскроется. Как орешек. Как семечко".
Чуть сощурив глаза, танкист устало вздохнул, готовясь к неизбежному. Глядя смерти в лицо. И уже ни на что не надеясь.
Забыв, что надежда умирает последней.
Правее "Ганомага", метрах в двадцати от него, мелькнула какая-то тень. Смутно знакомая. Поднявшаяся из окопа. Метнувшаяся навстречу врагу. Вскинувшая руку в броске. И вновь рухнувшая на землю.
А спустя секунду прозвучал взрыв. Гулкий хлопок залетевшей в кузов гранаты. Противотанковой. Фугасной.
— Лейтенант! Молодчага! Так их, гадов! Всмятку! — заорал сержант, не в силах сдержать внезапно нахлынувшую на него эйфорию. — Черт, как же ты вовремя, лейтенант... Лейтенант... Володя... ты как там? Живой?
Однако летчик не откликался. Похолодевший от нехорошего предчувствия танкист резко скомандовал в микрофон:
— Марик, Гриша! Быстро к лейтенанту. Не отзывается он, ранен, похоже, — и, дождавшись подтверждения бойцов, пояснил задачу. — Вытаскивайте его по-быстрому и к танку... Давай-давай, шевелитесь, черти. Как хотите, но найдите мне его. Любой ценой.
Отдав приказ, сержант помедлил немного, буквально секунду, соображая, стоит ли пытаться сделать что-то еще. Что-то полезное, нужное. Например, снять поврежденный ДТ со спаренной установки или продолжить наблюдение за полем боя.
Сомнения разрешились относительно быстро и просто. Погасшими экранами ПНВ. "Всё, кончилась техника. Теперь только наружу". Толкнув тяжелую крышку, Евгений ловко выскользнул из башенного люка, мячиком скатился с брони и метнулся под защиту застывшей поблизости тридцатьчетверки. Даже не заметив и не почувствовав, как осыпается гарнитура ПУ, исчезает наброшенный на тело бронежилет, как щелкает в голове некий тумблер. Неведомый переключатель, запускающий странный никому неизвестный процесс. Таинственный, вычищающий из памяти все "лишние файлы". Биты информации. Крупицы знания. О прошлом, которое... в будущем. Сведения о всего лишь нескольких часах. Тех самых, в которых радость побед и горечь поражений. Новые друзья. Новые враги. И та, что навсегда теперь останется в наглухо стертом обрывке. Махоньком кусочке невидимой ленты, выдранном с корнем. Из жизни. Из сердца. — -
Установленные на растяжках "запалы" сработали как положено. И практически одновременно, сразу в обеих траншеях.
Хлопки двух гранат слились в один, потерявшись в гулком грохоте фугасных разрывов. Земля буквально вздыбилась от мощного удара сотни с лишним кило тротила и пороха. Так, будто в немецкий окоп угодил снаряд из морской двенадцатидюймовки. Тонны перемешанного с глиной песка взметнулись ввысь на добрый десяток метров. Разлетаясь комьями по округе. Накрывая развороченную в хлам артиллерийскую позицию плотным облаком серовато-белесой пыли — такой, по крайней мере, она выглядела на экране переносного тепловизора.
Лейтенант потряс головой и несколько раз прижал ладони к ушам. Судорожно сглатывая, с трудом вталкивая в пересохшую гортань внезапно сгустившийся воздух. Пытаясь восстановить слух и дыхание.
— Вот это да! — спустя пять или семь секунд прозвучало в наушниках.
— Это точно, — согласился с Синицыным Марик. — Жахнуло, так жахнуло.
— Нормально жахнуло, — пробурчал летчик, выглядывая из укрытия. — По плану. А теперь смотрите в оба. Сейчас полез...
Договорить он не успел. От села ударили пулеметы, а на правом фланге замелькали хорошо различимые в ПНВ фигурки врагов. Немецкие пехотинцы по одному выскакивали из-за развалин. Сразу кидаясь на землю, а затем перебежками стараясь подобраться ближе к окопам. Впрочем, лезть в траншеи они пока не пытались, видимо, помня о том, что случилось с предшественниками, решившими воспользоваться ходами сообщения и нарвавшимися в итоге на "мины". И потому "нынешние" фрицы двигались поверху, прикрываясь лишь невысоким земляным бруствером в тылу разгромленной батареи. И даже ракеты в ночное небо не запускали, вероятно, надеясь на темноту. По незнанию. Не ведая о том, что все их телодвижения прекрасно отслеживаются вооруженными "ночной" оптикой красноармейцами.
Примерно через минуту вражеские пулеметчики прекратили огонь, опасаясь зацепить своих, а осмелевшие гренадеры рискнули, наконец, подняться во весь рост и рвануть через траншеи к застывшей невдалеке тридцатьчетверке. Готовя гранаты, полагая, что именно там располагаются основные силы противника.
— Бей! — коротко скомандовал лейтенант.
Кинжальный огонь за считанные секунды остановил атакующий порыв фрицев.
Огонь в упор. Из трех стволов. Двух трофейных МП и одной трехлинейки. А чуть погодя к бою присоединился ДТ комиссара. Негусто, конечно, но на столь короткой дистанции фашистам хватило и этого. Те, кто выжил, моментально залегли, огрызаясь лишь отдельными выстрелами. Наугад, ориентируясь только по звуку. Потом, секунд через двадцать, противник попробовал обойти советские позиции с флангов при поддержке вновь оживших, палящих по площадям машиненгеверов. Однако и этот хитрый маневр закончился неудачей. Точнее, полным фиаско.
Сначала Кацнельсон удачно зашвырнул единственную оставшуюся у него "феньку" на левый край, туда, где скопились самые резвые, желающие быстро перепрыгнуть траншею. Потом он же, потратив всего три патрона, уполовинил пытающихся проползти по тому же маршруту. Затем Микоян с Синицыным несколькими очередями охолонили горячие головы, прущие через кусты и пелену еще не осевшей от недавнего взрыва пыли... Точку в этом эпизоде сражения поставил легкий Т-70. Четырьмя осколочными по северо-восточной окраине хутора, подавив бьющие из-за руин пулеметы.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
