Спустив кота на пол — вот теперь на усатой морде явное недовольство, — Рес вскинула взгляд к потолку. Вздохнув, указала на арочный проход слева от лестницы.
— Наверх не пойдем, — бросила она на ходу, — там братец и Ника отношения выясняют. Опять!
До сих пор решают, кто кому своей скрытностью подгадил больше? По мне так оба молодцы.
Огромные окна в гостиной, к счастью, скрыты полупрозрачными длинными занавесями, чуть подрагивающими на сквозняке. Свет эти занавески приглушают, так что по глазам не бьет. Вот и славно. Но где же я посеял эти треклятые очки?..
Одно из кресел, к моему недоумению, заняли еще два кота всё той же породы. Такое впечатление, что близнецы ограбили питомник.
— Откуда столько живности? — "Зачем" — не спрашиваю.
— Если скажу, всё равно не поверишь.
Мебели и без облюбованного котами кресла предостаточно; тем не менее, мы оба торчим посреди комнаты, стараясь друг на друга лишний раз не смотреть. Поначалу Рес сгладила неловкость очередной эксцентричной выходкой, но эта ее приветливость выбивала из колеи еще больше. Я-то ожидал... не знаю. Обиды и гнева, наверное. И носа расквашенного, да-да.
Рес моих ожиданий оправдывать не спешит. Стоит себе, пинает краешек ковра носком потрепанной туфли без каблука. Тонкие пальцы теребят тесемку на поясе короткой туники вырвиглазного желтого цвета. Меньше всего это похоже на надменную кайту из последнего герцогства Империи, что четыре дня назад явилась ко мне домой, затянутая в алый шелк и с дурацкой гирляндой рубинов на шее.
И почему именно от этой растрепанной, худенькой девушки в простецком наряде я никак не могу оторвать глаз? "Хочу! Мое!" — бесновалась кровожадная зверюга внутри меня. А человеческое "я", хоть и крутило пальцем у виска, со зверюгой вполне солидарно.
А стоило Рес вскинуть взгляд, тут уже я заинтересовался фактурой и расцветкой ковра. Трус придурочный.
— Почему раньше не пришел? Я тебя ждала.
— Ну, — не знаю, куда руки девать в отсутствие привычной куртки и карманов на ней, — я не думал, что ты так уж хочешь меня видеть.
— Хочу, — возразила Рес, ошарашив меня. — Странно, что Андрэ тебе не сказал.
Ковер не настолько уж интересен, так что я в ответ одарил ее хмуро-вопросительным взглядом.
— В смысле у тебя дело ко мне есть — поэтому ждала?
— Да. То есть нет! Ну, пожалуй, верно и то и это, но... — Рес определенно не в восторге от того набора слов, что сейчас выдала. — Ладно, какая разница? Ты ведь пришел.
Пришел. Самое время вспомнить, зачем.
— Ну, я всё это время сочинял подходящие случаю извинения. Только вот не умею я этого. Извиняться.
— Так мне и не надо. — Она пожала плечами. — Ты всего-то сморозил глупость, а вот я наговорила кучу гадостей — со зла, но всё же с полным осознанием того, что говорю. Но по части извинений я тоже не мастак... увы.
Радоваться бы такому здравомыслию, а я? Я раздражён. По части здравомыслия Рес меня сделала. Опять. И непредсказуемость туда же.
Впрочем, не скажу, что согласен с ее словами. Можно было в кои-то веки сначала подумать, а потом сморозить. К тому же я привык нести ответственность за каждый свой идиотский поступок.
— Я тогда был как придурок. Точнее, я всегда придурок, но ты-то к этому не привычная... Ну, в общем, знаешь... я не был прав ни единым словом.
— Я тоже!
— Да ладно! — кисло улыбаюсь и подымаю обе руки перед собой. Рукава закатаны, так что получилось вполне наглядно. — Тут тебе и клеймо, и знак дома, и... я тоже тут. Я пришёл. Сам. Как ты и сказала.
Не дав нахмурившейся Рес ответить, я сделал два шага вперед, стиснул зубы и опустился на колени.
— Да будет воля ваша надо мной.
Ш'шен ри'лрэх сиа'сса — так эта клятва звучит в оригинале. Но я не стал пугать своей убогой артикуляцией почтенную тойрэ из Высшего Дома. Да, интересно, перед каким Домом я собрался выслуживаться?
— Ты идиот, да? — устало поинтересовалась Рес, когда минуло с десяток секунд. Чуть слышный шорох — и она опускается рядом. А я снова проедаю взглядом ковер.
— И почему мне не платят по медяку каждый раз, когда зовут идиотом? Я бы уже мог у Эвклида Резиденцию купить.
И плевать, что Резиденция — имущество Империи. Главное, что мог бы.
"Потому что я могу".
Нет, Макадэ, о тебе думать я не желаю. Особенно сейчас. Покойся-ка ты с миром.
— Точно — идиот! — Я прибавил еще одну монетку к своим медным горам. Воображаемым. — Говорила же, не нужен ты мне! Не так! — Тут же подымаю голову. — То есть... я предпочитаю заводить друзей, а не слуг.
А румянец у Рес совсем не милый — яркие неровные пятна на бледнющем лице. Само собой, чем больше она смущалась, тем больше наглел я, забыв напрочь и о коврах, и о котах, и о гордости.
— Дружба — это прекрасно, это замечательно! — откровенно веселясь, обхватываю руками ее лицо и большим пальцем оглаживаю капризную нижнюю губу. — Но тут у нас проблема.
— Да что ты, шельма, говоришь! И какая же? — Рес зыркнула сердито, но даже для виду не сопротивлялась.
— В моих чувствах к тебе нет ничего дружеского. Ни-че-го. Совсем.
Высказавшись, я наконец сделал то, чего требовали обе крайности моей свихнувшейся сущности — впился в губы Рес собственническим поцелуем. А Рес, кажется, ничуть не против — после секундного замешательства обняла меня за шею, притягивая ближе.
С дружбой у нас сразу не заладилось. С первого, чтоб меня, взгляда.
Глава 31
Ветер свистел, мысли бродили, крошащийся камень глухим стуком отзывался на каждый шаг. Андрэ пытался отогреть руки, призывал мысли к порядку и считал ступеньки. Уже на второй дюжине захотелось развернуться и уйти. Только кто ему позволит?
"Я сам и не позволю. А дам слабину — так Герхард пинка отвесит от широкой своей... моей души".
Андрэ всегда старался держать себя в руках. Он запретил себе всяческий эгоизм, в том числе роскошь излитого гнева и падение в бездну отчаянья; запретил далекие пятьдесят лет назад, когда отец погиб, а мать от горя едва не тронулась умом, и их счастливая семья вдруг развалилась, будто карточный домик.
Матушка оправилась от этого удара, но Андрэ — нет. Подавив в себе большую часть эгоистических порывов, он, казалось, больше никогда не сможет жить для себя. Ему было необходимо жить для других. За этим он отправился в Скаэльду: чтобы получить наилучшее образование. А затем, невзирая на все мольбы и укоры матушки, уехал туда, где в нем нуждалось множество людей. В самую глубь нечистых земель.
Андрэ нашел то, что искал. Вот только ничем хорошим для него это не кончилось.
— Вёльва — бессменно-бессмертная советница конунгов, — пробормотал Андрэ, ему хотелось отвлечься от собственных угрюмых мыслей. — Говорят, она только конунгам и являлась.
— Нет, — покачала головой Рес. — Вёльва является тем, в чьих жилах есть божественная кровь.
— У богов ведь физического тела нет, откуда потомки-то? Ветром надуло? — скептически поинтересовался Лекс. В свое собственное якобы родство с Локи он никогда не верил, да и Андрэ особо не прислушивался к досужим россказням. До недавних пор, пока не повстречал одну такую девицу-небылицу, — ту самую, что вела их сейчас на встречу с полумифической предвечной ведьмой.
— Краткий курс истории в своих казармах ты тоже прогуливал?
— По большей части, — не стал отнекиваться Лекс. — Ну ты меня просвети.
— Боги злоупотребляли своим могуществом, а магия их за это наказала: они развоплотились, а на их божественные силы был наложен ряд суровых ограничений. Мифический Рагнарёк — это как раз-таки аллегория на развоплощение богов. Не "гибель богов", но гибель их абсолютной власти над "средним миром".
Говоря это, она не обернулась, продолжая неспешно вышагивать по узкой лесенке и зябко кутаться в куртку — мешковатую, явно с братского плеча. Глядя на ее легкие шаги и напряженные плечи, Андрэ всё никак не мог в толк взять: как можно быть такой грациозной и такой неуклюжей одновременно?
— Так мифы, выходит, сплошь вранье? — он всё же привык считать, что в древних легендах есть доля истины. Как иначе, когда ты сам — обладатель чудодейственного дара?
— По большей части.
— Но на верхушке взаправду живет древняя ведьма? — уточнил Лекс с прямо-таки детским интересом. — Я-то всё думал, Амарис меня дурит!
— О, на верхушку ты бы топать замучился... А Амарис — это кто?
— Мать.
Андрэ чуть слышно вздохнул. Когда-то ему виделось — по наивности, — что все матери заботятся о своих детях так, как его собственная заботилась о нём. Оказалось, многих магичек и матерями-то назвать сложно. Что до Амарис, так она родила слишком рано... да и в принципе для этого не годится. Но тут Андрэ, конечно, мог быть пристрастен: ему казалось чертовски странным уже то, что мать лучшего друга — его же, Андрэ, ровесница.
— Я думала, у тебя нет родителей.
Гро невесело хмыкнул.
— Я не нужен своим родителям. Так что ты правильно думала.
— Я тоже своим не нужна, — на этот раз Рес обернулась. — Но с моей стороны беспечно будет думать, что их нет.
Эти двое, несмотря на огромную разницу в происхождении и воспитании, отлично друг друга понимали. В такие моменты Андрэ ощущал себя лишним — хотя бы и потому, что его они попросту не замечали.
— Под ноги смотри, — пробормотал Лекс невпопад. В ответ Рес лишь фыркнула.
— Да я тут была столько раз, что уже могу...
И тут она, разумеется, споткнулась. А Лекс ее подхватил — тоже "разумеется", затем он и шел прямо позади нее, по самому краю вырубленной в камне лестницы. Из одного лишь беспокойства, притом совершенно глупого и напрасного. Как же, рухнет такая со скалы да вниз головой!
— Как ты умудрилась проторчать в Вальхалле целых три круга? С такой-то координацией!
— Да пошел ты, шельмоватый! Я была одной из лучших на потоке!
— М-да? Верится с трудом.
"Почему бы вам уже не переспать и не успокоиться?" — устало подумал Андрэ. Его забавляли и вместе с тем раздражали эти перепалки на пустом месте.
Ступеньки, как ни удивительно, всё же закончились. Оглянувшись со странной настороженностью, Рес вытянула из рукава небольшой ножичек. Приставив было острие к ладони, она обернулась и протянула нож рукоятью вперед.
— Ну, давай ты.
Лекс послушно взял нож.
— Кого резать-то?
— Себя любимого, кого еще! Ритуального самоубийства не надо... пока что. Просто окропи кровью плиту.
— И всё?
— Всё! Тожественно клянусь.
Лекс кивнул и шагнул к плите. Пристальным взглядом обвел спираль рунических символов.
— Бездна сияла, трава не росла. Вообще не круто, — пробормотал он вполголоса, вертя нож между пальцами туда-сюда. Рес удивленно вскинула брови, отчего на ее высоком лбу образовалась резкая горизонтальная морщина.
— Ты говоришь на футарке?
— Говорю скверно, на кой оно мне? А читать читаю, — Лекс неловко пожал плечами и резанул ладонь наискось. — Две дюжины рун — фигня, вот от демонских двенадцати дюжин у меня чуть глаза не вытекли.
— И как, выучил?
— Разумеется. А этот вот говорил, что мне слабо!
— Хочешь чему-нибудь научить Гро — просто скажи, что ему слабо. Научится из одного лишь упрямства, — откликнулся Андрэ сварливо. Его раздражала сама мысль, что Аникам поощрял в его друге — неглупом и талантливом — лишь умение размахивать громоздкой архаичной железякой. Сам Андрэ с оружием обращаться умел, но относился к ближнему бою со скептицизмом мага, успешного в своей области.
— Элементарных магических теорем не знает, но зато на футарке говорит. — На лице Рес явственно читалось, что озвученное ею — -абсурд. — Трансцендентный на всю голову.
— Как меня только ни обозвали, за полвека-то... И где ведьма, эй? — спросил Лекс с праведным возмущением ребенка, не получившего обещанную конфету. — Крови мало, что ли? Так я еще могу!
— А чего ты ждал, Александр? Сам же недавно заявлял, что кровь в тебе совсем не божественная! — послышался насмешливой голос из ниоткуда. Спустя миг всеобщего замешательства над плитой соткался палево-серый силуэт женщины. — Но я всё-таки пришла. Делай выводы!
* * *
Тамира сохранила в посмертии легкий налет детской непосредственности, благодаря чему и попала в его коллекцию. Эвклиду порой нравилось слушать ее болтовню — фигурировали там скудные радости плебейского детеныша, наподобие уличных игрищ и пестрой россыпи шипучих леденцов по два медяка за горстку. И "братишка Фис", вся жизнь которого, видимо, вертелась вокруг этой радостно-бестолковой зверушки. Эвклид видел мысленным взором того угрюмо-застенчивого паренька, востроносого и некрасивого, — а затем представлял нынешнего Феликса. Некромант, давно уже не ведающий любви и жалости, со злыми инфернальными глазами, с боевой косой Горарда в костлявых руках.
— Прелестно, — проговорил Эвклид негромко, ни к кому не обращаясь. Развеяв Тамиру, он задумчиво повертел в руках наполовину пустой бокал вина.
— Может, сопьешься уже наконец? — дух Горарда завис неподалеку, сцепив на груди призрачные руки. Даже после смерти, попав под власть Эвклида, он проявлял поразительное своеволие: и появляется, когда не звали, и исчезает без всякого на то позволения.
— К твоему вящему сожалению, старый хрыч, я не злоупотребляю.
— Отнюдь, ты много чем злоупотребляешь.
— Но не вином же.
Превосходным лоэмским вином в принципе невозможно злоупотребить — так полагал Эвклид. И остался тверд в этом убеждении, наполняя бокал в очередной раз.
— Вы звали меня?
— О?.. А, Илайя. Да, конечно. Присаживайся.
Он внимательно следил за тем, как Илайя отодвигает стул и садится. К его удовлетворению, она не выглядела больной или ослабевшей... и разум в ее глазах медленно, но неотвратимо угасал.
— Ты обедала?
— Я... не голодна, — отозвалась Илайя с некоторым сомнением. Ее потерянный взгляд скользил туда-сюда по светлой обивке стен, изредка спотыкаясь о черные крылья, укрепленные по обе стороны панорамного окна. — Чувствую себя... странно. — С несвойственной ей медлительностью Илайя запустила руку в волосы и потянула вперед; уставилась на тугие крупные локоны, где медь обильно перемежалась седой белизной. И выдала вдруг с прежней своей резкостью и острым прищуром: — Что вы со мной делаете?
— Ах, дорогая, — проговорил Эвклид с неподдельной лаской. — Что бы я ни делал — и что ни сделаю впредь, — ты не сможешь этому помешать.
Вспышка гнева тут же сошла на убыль; Илайя опустила голову. Пестрые кудри занавесили ее бледное точеное лицо.
— Что бы то ни было, я сама на это согласилась, — голос ее звучал глухо, обреченно. — Но у меня такое чувство, что я... я становлюсь чудовищем.
Эвклид неторопливо обошел стол и свободной от бокала ладонью погладил девушку по голове, наслаждаясь мягкостью волос. Затем чуть надавил на макушку, заставляя поднять взгляд. Серо-стальные — как кусок неба в его любимом крылатом окне — радужки с золотистой каймой вокруг зрачка... к сожалению, по краям уже наметилась мутная тень, предвестница непроглядной черноты.
