Лампочка. Дальше, наверху, еще одна, но за таким толстым кольцом мрака, что об этом не хочется думать. Руки начали уставать, я подул сначала на одну, потом на другую ладонь, потряс ими по очереди в воздухе, постоял неподвижно. Легче не стало. И я полез дальше.
"Отец" не раз говорил мне: "Желания исполняются, Эрик. Если ты чего-то очень хочешь, просто больше всего на свете, ты это сможешь. Потом сам удивишься, потому что это будет очень трудно, почти невероятно. Но в процессе, когда ничто извне не влезет в твой мозг, ты будешь думать только о победе — и победишь". Любил мой "папа" красивые слова.
Мне казалось, что я не поднимаюсь вертикально, а беспомощно вишу на этих скобах над пропастью. Руки ныли так, что порой я начинал стонать сквозь зубы и подбадривать самого себя вслух, как делал иногда в детстве: "Ну, Эрик, ну, давай, милый, хороший, ну, еще капельку!". Голос мой звучал хрипло и одновременно гулко в трубе.
Вторая лампочка. До третьей я добраться уже не надеялся, для меня, не спавшего сутки, раненого, это было чересчур. Но, задрав голову, третьей лампочки я не увидел — метрах в пятнадцати надо мной нависал потолок. Вот и приехали...
Был момент, когда я почувствовал злое отчаяние и заплакал, ткнувшись лбом в холодную скобу и вытирая слезы о свитер на плече. Все можно пережить, кроме бесплодности своих усилий.
Тут хочется сказать: я подумал о судьбах людей, от меня зависящих, и волевым усилием заставил себя подниматься дальше, чтобы проверить, потолок там или нет. На самом же деле никакие люди даже не пришли мне в голову, просто я панически испугался навсегда остаться в этой чертовой трубе, и это собрало во мне остатки сил.
Конечно же — никакого потолка наверху и не было, просто труба изгибалась под прямым углом и дальше шла, словно по заказу, горизонтально. Я втянулся в нее, лег и долго отходил, охлаждая о металл горящие ладони. Мне казалось — я в самолете, лечу, лежа где-нибудь в грузовом отсеке, и слушаю шум винтов, а внизу плывет сумрачная вечерняя земля с огоньками городов и поселков, с широкими асфальтовыми шоссе, гаражами, вышками, заводскими трубами, двориками... И так хорошо мне, спокойно, ни о чем не думается, голова светлая и пустая.
Потом я встал и, согнувшись в три погибели, потащился дальше в полнейшей темноте, шаря руками по стенкам. Шаги мои создавали слабое эхо, я слушал этот единственный звук и вдруг остановился — подо мной разговаривали!
Их было двое, и говорили они достаточно громко, словно не боясь, что их могут услышать. Я испуганно залег, прижимая ухо к ледяному металлу.
— ... и здесь, и там, и везде — эти дебилы в пижамах! — почти плаксиво пожаловался один. — Представляешь, мужики, бабы — все под одну гребенку. Я одного спрашиваю: где здесь выход? А он мычит, как обдолбанный...
— Это больные, — авторитетно отозвался второй. — Я же с самого начала говорил: дальше надо ехать! Что мы тут забыли, в психушке?
— Да откуда ж я знал, что станция — в психушке?! — возмутился плаксивый.
— А что, место хорошее! — густо захохотал его собеседник. — Интересно, травы у них нет? Может, спросить?..
— Иди ты со своей травой!..
— Ладно, не бухти. В город выйти надо, а козлы эти — на всех дверях. Что они, как с цепи сорвались? Я говорю: идите, вы свободны! А они, представляешь: мы не можем, мы лечимся! Идиоты... Ну, правда, нашлись тут ребята, не у всех крыша съехала.
— Я бы уж вернулся. Надоело. Толку никакого, они же ни хрена не понимают, им одно талдычишь, они тебе — другое... совки чертовы...
Я почти ничего не понимал из этого разговора. Ну, выпустили больных — об этом я слышал. А что за трава? Кто такие "совки"? И при чем тут какая-то станция?
И тут меня озарило — я понял, при чем...
Но времени не было — я пополз дальше, едва подавив в себе желание громко постучать и, пользуясь своей недосягаемостью, крикнуть: "Ау, я вас слышу!".
Они все еще говорили, но расстояние растворило и сделало неразличимыми их голоса. Труба вела меня к двери — я уже видел ее, приоткрытую в слабый свет, на выложенную кафелем площадку, к долгожданной запасной лестнице. Там был воздух, там можно было встать во весь рост, потянуться, подышать...
Миг — и я вырвался, хрипло кашляя и почти не думая о том, что предстоит еще подниматься на смертельно уставших ногах, искать наверху неведомый центральный пост, сталкиваться, возможно, с посторонними. Главное — свобода. Вот уж не думал, что страдаю клаустрофобией...
Лестница была пуста. Овальная дверца, через которую я вылез из трубы, висела на искореженных петлях, замок был совсем недавно взломан — я увидел царапины, обнажающие беловатый металл, следы то ли лома, то ли топора. Выходит, кто-то мне помог, сам того не зная. Ну и спасибо.
Не буду описывать подъем, хотя и его можно было бы заснять для истории. Человек, у которого все тело ноет от усталости, а глаза (в моем случае — глаз) слипаются от жестокого недосыпа, производит впечатление пьяного — и вот так, пьяно шатаясь, я карабкался вверх, перебирая руками по перилам и вполуха прислушиваясь, не несет ли кого-нибудь по мою душу. На первый взгляд лестница казалась бесконечной, но постепенно глухой шум, доносящийся откуда-то сверху, начал распадаться на голоса и выстрелы, и я понял, что поверхность близка.
От усталости мне даже не было страшно — я просто ничего не чувствовал. Ну, убьют. Подумаешь, важность какая. Зато можно будет лечь и больше не подниматься...
Все на свете рано или поздно кончается, и мой путь наверх кончился тоже. Последний пролет, засыпанные сверкающими осколками ступеньки, стандартная зеленая дверь с зеркально вывернутой надписью "Запасной выход" на остатках стекла, кровавые отпечатки пальцев на никелированной ручке, круглые капли крови на полу (бедняга, похоже, здорово порезался), знакомый коридор первого этажа — и я окунулся в кошмар.
То, что творилось наверху, потрясло меня более всего, виденного за тридцать два года моей жизни — а видел я немало. Все мои прошлые впечатления, все беды, радости, сюрпризы, моменты отчаяния — все вдруг провалилось в бездонный колодец, а сверху, на крышку этого колодца, уселся самодовольный ужас и скорчил мне гримасу...
Мертвый — безнадежно мертвый, белый, исковерканный человек в медицинском халате поверх серого костюма лежал, беспомощно раскинув руки, поперек ковровой дорожки, а чуть дальше, в распахнутых дверях кабинета, скорчился еще один — живой, но умирающий, с огромной зияющей раной над правым ухом, кровь из которой залила пол огромной маслянистой лужей. Я бросился к нему, инстинктивно, но увидел, что в самом кабинете, в разных позах, застыли еще трое, среди них — та красивая женщина в розовом свитере, которую я встретил в самый первый миг на этой территории. Здесь же был и гладкий Феликс, он тормошил, всхлипывая, женщину за плечо, словно не видя ее обескровленного лица с открытыми, расширенными до предела глазами... Я ушел — ничем нельзя было им помочь.
Все вокруг меня было взломано, перебито — даже цветные репродукции на стенах скалились раскрошенным стеклом. Растоптанные листья фикусов, поваленные стулья, вывороченные из столов горы документов, по которым уже пробежались чьи-то грязные подошвы, оторванные телефонные трубки и куски аппаратов, чернильницы (возле каждой, на полу, черно-фиолетовая лужица), карандаши, россыпи скрепок — все говорило о битве, которая кипела в этом здании час или два назад, но все уже кончилось — теперь вопли и стрельба доносились с улицы.
Я не прятался — смысл?.. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. В голове вертелось лишь главное: Мила выглядывала на центральном посту в окно, значит, этот пост находится на поверхности, вероятно, на первом этаже. Надо просто заглядывать во все двери, я догадаюсь, если найду, я просто почувствую...
Новый приступ тошного страха: четыре женщины в разгромленном машбюро, и все — лицами в клавиатуры машинок, руки — на коленях, всем стреляли в затылок, не дав подняться. Медицинский пункт: седенький доктор с добрым, как в детской книжке с картинками, лицом лежит среди своих белых сверкающих шкафчиков и неподвижно смотрит в потолок, и тут — ни одного целого стекла, словно неведомые мне вандалы получали удовольствие от смертного стеклянного звона. Приглядевшись, я понял: они что-то искали, по полу раскиданы лекарства, шприцы, ватные шарики, разлита зеленка, попахивает нашатырем.
Холодно: побиты окна, в коридорах гуляет сквозняк, вымораживая аквариумы с рыбками, цветы на подоконниках, стаканы с недопитым чаем...
Как странно: начинает светать. Я огляделся в поисках часов и наткнулся взглядом на "План эвакуации сотрудников при пожаре", аккуратно начерченный на ватмане и забранный под стекло — единственно целое. Мелкими буквами, каллиграфическим почерком, каждая комната была названа там по имени, и нужный мне центральный пост — тоже, он располагался в правом крыле здания, в комнате номер семь.
Центральный вестибюль. Никого, лишь в двери стеклянные видно: несколько человек в коричневых робах прямо на снегу избивают охранника, молча, без криков, словно в немом кино. Не кричит и он, лишь закрывает от ударов голову и пытается встать, но его вновь валят с ног и продолжают бить, не оглядываясь по сторонам...
— Эй! — крикнул кто-то.
Я обернулся. Ко мне настороженно, как-то по-крысиному бочком, приближался сутуловатый густобровый мужчина в черной кожаной куртке и знакомых уже синих штанах наподобие шоферских, с вытертыми коленками. Он держал монтировку, потряхивая ею, словно примерялся для удара, и смотрел на меня, как на странную зверушку, некстати вынырнувшую из норы прямо перед охотником.
— Не надо этого делать, — попросил я и удивился, до чего уравновешенно звучит мой голос. — Я вас не трогал — и вы меня не трогайте.
— Ты из этих, из начальства? — вкрадчиво спросил он, сверкая глазами.
— Конечно, нет, — я на полшага отступил от него, не отрывая взгляда от монтировки. — Я, скорее, пациент — меня привезли... на тестирование.
— Ах, пациент... — разочарованно, как мне показалось, протянул он. — А чего ж ты тогда не в пижаме?
— Так я же говорю — только привезли. Ночью. А тут — вся эта беготня...
Мужчина выпрямился и опустил-таки свое оружие:
— Беготня — это да. С ума прямо посходили... А я и смотрю — не похож ты на начальника. За что взяли-то?
— За аморалку! — быстро ответил я первое, что пришло в голову.
Он радостно хохотнул:
— Ну, это я понимаю! У вас тут все шиворот-навыворот, нормальные вещи аморалкой обозвали. Что ж нам, мужикам, и жить теперь нельзя? В узел прикажете завязать? — он снова хохотнул. — Ладно. Теперь ты уже не пациент, нету ваших докторов, можешь шагать к своей... аморалке.
— Спасибо, — я попытался улыбнуться, но вышло криво и неискренне.
Он развернулся и, напевая, двинулся к выходу, по пути грохнув монтировкой по голове какой-то гипсовой скульптуры, стоящей у дверей.
И тут я услышал визг — он многократно отразился от коридорных стен, прозвенел по потолку, ударив в каждый светильник, и угас. А уже бежал туда, потому что визжала женщина (Мила?), и она была в опасности.
Опять хочется написать: я, такой-сякой, счел своим долгом защитить слабого, пусть даже ценой своей жизни. Чушь. Это был инстинкт, прочно сидящий где-то в крови, и умирать я совсем не собирался — просто несся, на бегу прикидывая, что бы использовать в качестве оружия. Драться я не умею, руку поднять на человека не могу, да и бесполезно — у меня нет никакой мускулатуры, свалить меня легче легкого. Смешно мужчине гордиться своей слабостью, да я и не горжусь — констатирую печальный факт.
На глаза мне попалась разбитая настольная лампа, знаете, из этих, конторских, на длинной металлической ноге. Я чуть не наступил на нее у покинутого стола дежурного, за две двери от комнаты номер семь — именно оттуда доносились крики. Схватил, прижал провод ногой, дернул — вот и оружие.
Кричала Мила — я угадал. Ладонями изо всех сил упираясь в боковины металлического шкафчика, в котором сидела, она ногами, обутыми в грубые мужские ботинки, отчаянно пыталась отбиться от рослого, нагло похохатывающего парня, а тот, словно играя с ней, все тыкался, отскакивал, снова нападал. Было в этом что-то сюрреалистическое, кошмарное, болезненно неправильное: он бросается на нее, как кошка на мышь, ловчит, забавляется, тянет время, а она — мужественная мышка — борется за жизнь до последнего, и нет у нее шансов, только отсрочка, а дальше — ужас.
— Мила! — крикнул я, забыв на секунду о том, что собирался сделать. Мне просто хотелось услышать ее голос, понять, что она не сошла с ума от этой дикой игры, убедиться, что она меня помнит.
— Эрик!.. — она увидела, узнала и вдруг — чудо! — стала сильнее нападающего кота: не дав ему обернуться и броситься на меня, с силой лягнула обеими ногами в живот. Потеряла равновесие, грохнулась, взвыв от боли, но я был уже рядом и впервые (клянусь, действительно впервые!) ударил человека, без всякой жалости, без опаски, почти с удовольствием. По голове. Брызнувшей осколками настольной лампой, красиво, как в художественном фильме про сыщиков и бандитов, и так сильно, что удар причинил боль моим рукам и согнул металлическую шею лампы почти под прямым углом. Пальцы мои разжались, и я закричал бы — в другой ситуации.
Все это было, как в кино: подвал, шахта, чужой разговор в комнате под трубой, лестница, а теперь вот это — странная неравная схватка среди неработающих телефонов и порванных проводов... Неравная — потому что парень повалился без чувств прямо мне под ноги, а Мила, из шкафа, словно мифическое божество в современном антураже, всей тяжестью своего тела наступила на его затылок, заставив там что-то хрустнуть.
— Перестань! — я вытащил ее на свет, и сразу же — она обмякла, заплакала, запричитала детским голоском, поймала мою руку, сжала ее, все громче рыдая от пережитого.
— Ну, ну, — я неловко погладил ее встрепанные, словно стоящие дыбом волосы, вытер ладонью слезы со щек, — все хорошо, ну, перестань, я успокаивать совсем не умею... Знаешь — а девочка ведь нашлась! Я ее у тебя в комнате закрыл, не тащить же с собой, верно?..
— Серьезно?! — Мила моментально перестала плакать. — Да, Эрик, нашел? Ты нашел? С ней все в порядке?..
— В полном, — заверил я. — Ее в электрощитовой заперли. Случайно, наверное. Сейчас сама увидишь. Нам надо вниз.
Она постояла, глядя на меня со смесью счастья и тоски:
— Не могу, Эрик. А папа?
Я огляделся:
— Ладно. Я его приведу. Не знаешь, войска прибыли?
— Конечно. Но тут — двенадцать тысяч больных. Нельзя сбрасывать бомбы. Прислушайся...
Снаружи стреляли.
— Они, кажется, пытаются пробиться к зданию, — сказала Мила. — Я не знаю. В окно почти ничего не видно... Кажется: больные их не пускают. Не хотят обратно в блоки. Можно, в общем-то, понять. Но нам не легче... мы-то здесь при чем?..
— Я найду Трубина, — пообещал я. — Видишь, тебя же нашел. Ты сможешь сама спуститься к дочери? Ты знаешь, как попасть в подвал не... не по трубе?
