— Как не заводится?! — Голубкин мгновенно взлетел на подножку, отпихнул Алексея и повертел ключ в замке зажигания. — М-да... Может, бензина нет? Но ведь заправляли, я точно помню... Хорошо. Вылезай. Поднимаем кабину.
Не прошло и пяти минут, как причина неисправности была найдена, и оба застыли над развороченным двигателем, как статуи — даже не дыша. Дышать было нечем — так же, как практически нечему было работать в этом двигателе.
— Вот... вот... сука! — нашел, наконец, цензурное слово Алексей. — Где провода?!..
— В Караганде, — устало бросил майор, отошел от машины и присел на корточки, рассматривая какое-то пятнышко на асфальте. — Иди сюда, Леш. Прощаться будем.
— Но почему? Где провода?.. — в отчаянии повторил младший сержант. — Я ничего не понимаю!..
— Поймешь, — пообещал Голубкин. — А сам не поймешь, так тебе толково объяснят. Ты с кем связался, теленок? Перед кем ты там агитацию разводил в столовке?.. Балдей теперь, пока не началось.
— Но мне же этот парень, водитель клубной машины, всю электрику восстановил... — Леша упорно не желал принимать суровую правду жизни. — Я ему купил крышку трамблера, а он мне...
— Послушай, — майор говорил тихо и обреченно, словно сейчас его должны были отвести на расстрел. — Ни при чем тут Игорь, не он это сотворил, и забудь ты о нем совсем. И даже не пытайся искать, кто именно из бойцов у тебя в двигателе ночью ковырялся. Все равно не найдешь. Только нервы попортишь. Налицо у нас факт: аппаратная не на ходу. Начальство будет интересовать только это, а не то, кому ты там крышку трамблера покупал... Ладно, Алексей, давай успокаиваться. Черт, даже руки дрожат... — он с силой сжал кулаки. — Ничего, переживем, еще и не такое переживали. Пошли отсюда, копаться смысла нет.
— Но как же... — Леша оглянулся на аппаратную.
— А никак! — его шеф вдруг повеселел и поднялся на ноги. — Никак! Бросай ее к чертовой матери и иди куда хочешь, можешь у Татьяны посидеть, ты мне пока не нужен.
— Да послала меня Татьяна, — парень тоскливо потер ладонями лицо.
— Послала? Тем лучше для тебя, поверь мне на слово.... Ну, а я сейчас Сашку отловлю, и до самого шоу меня не ищи. Все. Отлетался Голубь.
* * *
Аля осторожно попробовала сладкую белую массу и начала быстро тереть на мелкой терке шоколадку. Таня наблюдала за ней внимательными глазами медсестры, в сотый раз объясняя:
— Главное, таблетки пей не до, а после мороженого. Поняла? Все четыре сразу. Они горькие, но водой лучше не запивать, а то потом живот вздуется. Дня три в туалет ходить не сможешь, так что настраивайся. Ты все поняла? Не перепутаешь?
— Фирма веников не вяжет, — солидно сказала Аля.
Обе девушки были уже одеты в парадную форму с белыми рубашками и галстуками и чувствовали себя в ней слегка стесненно, особенно Таня, не привыкшая носить юбку.
— Нет, ну, Крюгер... — пробормотала Аля, красиво посыпая мороженое тертым шоколадом. — Голубкин буквально еле живой пришел, я его сорок минут кофе отпаивала с коньяком, а то он даже говорить был не в состоянии. Ну, Крюгер, ну, Ваня-СМЕРШ... Я тебе сегодня сделаю козью морду. Ты у меня полетаешь над плацем, ты у меня сегодня будешь Ваня-Дирижабль...
— Лешку жалко, — заметила Таня, поправляя на шее ненавистный галстук. — Всего лишь за какие-то два слова... Он ведь ничего такого не сказал. Я там была. Ничего такого!
— Успокойся, — ненавидяще сощурив глаза на окно, сказала Аля. — Ему теперь много чего скажут, он всего и не запомнит, так будет волноваться.... Слушай, а начальник мой в парадке такой красивый! — вдруг, без всякого перехода, радостно сообщила она. — Я, как увидела, чуть не упала!.. Его в кино снимать надо, а не строем гонять.
— Тьфу! — Татьяна сердито хлопнула ладонью по столу. — Что тебя разбирает с утра пораньше? Начальник, начальник.... Иди, пока мороженое не растаяло. Корми нашего дорогого Ванечку, чтоб навеки обожрался. Ни пуха тебе.
— К черту! — Аля взяла со стола нарядную стеклянную салатницу с угощением. — Если не вернусь, считай меня коммунистом.
Таня осталась в одиночестве и немедленно прилипла к окну, ожидая результатов. Ей было страшно. Даже не за себя, и не за глупую влюбленную Альку, и не за несчастного Алексея, а просто так. Все могло обернуться таким кошмаром, что даже приезд президента по сравнению с ним показался бы детскими играми. Но страх — это ведь просто эмоция, верно? Продукт человеческой психики. И его можно победить, если у тебя есть цель...
Прошло примерно полчаса. Аля не показывалась, хотя, согласно уговору, она должна была занести в санчасть пустую посудину и рассказать, как прошло мероприятие. Вместо нее из штаба вышел майор Голубкин (парадная форма на нем действительно сидела отменно) и, подумав, направился к КПП. "Приехали к тебе, что ли? — удивилась Таня. — Вот Альке сюрприз будет, она-то, дура, надеется после праздника хоть часок с тобой побыть без посторонних... Видно, не судьба. Хотя странно — какие могут быть гости у майора? Ладно, к солдатам едут мамы, сестренки, невесты.... А к тебе кто, жена? Давно не виделись?..".
Настроение у нее испортилось. Ну вот, теперь еще Алька будет киснуть, утешай ее, когда самой впору удавиться. Что-то она долго. Скоро строиться, а ее все нет. Неужели этот хрен есть отказался?.. Или сообразил, что к чему?..
Словно в ответ на ее мысли, штабная дверь распахнулась, и оттуда вынырнули знакомые выпученные глаза подполковника Урусова. "Попались! — сразу же мелькнуло у Тани. — Мама, роди меня обратно!!!".
Начальник штаба бодро чесал прямо к санчасти, зачем-то держа на весу правую руку с растопыренными пальцами. С руки капало, и, приглядевшись, девушка поняла, что это — кровь. "Ф-фу... не попались. Порезался. Чашку, что ли, грохнул? Блин, а ведь хорошая была чашка, новая, только купила... Паразит, не напасешься на него, руки не оттуда растут...".
По очереди дернув двери всех кабинетов, Крюгер зло выругался и, наконец, вломился к Тане, которая еще не до конца пришла в себя от испуга и стояла у стола в молитвенной позе.
— Здравия желаю, — пробормотала она, хлопая глазами. — Травма, товарищ подполковник?..
У Крюгера был слегка виноватый вид.
— Да... вот, — он кивнул и показал глубокий порез на ладони. — Окажите помощь, Татьяна Николаевна, будьте так любезны.
— А... ну, да, конечно! — Таня засуетилась, распечатывая бинт. — Садитесь вот сюда. Водички хотите газированной?..
— Можно, — кивнула жертва Алиной изобретательности. — Ел, знаете, очень вкусное мороженое, но пить после него хочется — умираю. Вот спасибо! — он принял холодный стакан желтого лимонада и сразу всосал половину жидкости, как механическая помпа. — О, вот это вещь!.. Ваша подруга, между прочим — замечательная девушка. Добрая, умная, заботливая...
"Ага, ага, — думала Таня, рассматривая откровенно счастливого Крюгера. — Уж не втрескался ли ты, милый? У тебя, похоже, к ней прямо серьезные намерения... Мне страшно. В этом полку началась эпидемия шекспировских страстей. Они везде. Они нас окружили. Не хватало только мне заразиться...".
Бинтуя начальнику штаба пострадавшую конечность, она краем глаза заметила в окно, что Голубкин возвращается — слава Богу, один. В руках у него было что-то маленькое, тщательно упакованное в белую бумагу, и майор нес это "что-то" осторожно, словно боясь разбить. "Бутылка? — предположила девушка. — Свободу собрался отмечать? Или Алькины слезы — после того, как ты на эту свободу вырвешься?.. Ну, господа офицеры! Ну, коты! Что ж вам в сорок лет неймется-то?..".
— Спасибо, Татьяна Николаевна, — сердечно улыбнулся Крюгер. — Видите, как не повезло. Разбил такую стеклянную штуковину.... Ну, ничего, завтра пойду и куплю Саше точно такую.
Таня подняла брови. Надо же! А что, благородно. Тем более, что "штуковина" принадлежит вовсе не Альке. Но об этом вслух лучше не говорить. Секретность есть секретность.
... — Ну, дождалась? — майор Голубкин вошел в свой кабинет. — Видишь, быстро обернулся. А ты все: не успеешь, не успеешь...
— За чем ты все-таки ходил? — Аля поглядела на белый сверточек. — Это бутылка?
— Сама ты бутылка! — он слегка обиделся. — У меня что, выпить нечего? На, держи. Это тебе. Только не реви, у тебя косметика потечет.
Удивленная, Аля взяла неожиданно легкий предмет в руки и осторожно развернула бумагу. Внутри оказался даже не цветок, а детеныш цветка — крохотная капелька медовой крови на тонком стебле с растопыренными во все стороны колючими темно-зелеными листьями.
— Извини, что маленький, — Голубкин смотрел в сторону. — Денег нет. Сто лет таких вещей не покупал... Сашка, ты что?.. Ну, начинается...
Аля все-таки заревела, благодарно улыбаясь сквозь слезы:
— Спасибо, Юрка, милый...
— Господи, из-за чего? Из-за цветочка? — майор подошел и взял ее мокрое лицо в ладони. — Где платок, чучело? Опять посеяла?..
— В той форме остался... — девушка всхлипнула. — Ну его, подумаешь. Спасибо, спасибо тебе... Я не ожидала.
"Вот, Женя, — подумала она со счастливой грустью. — А ты говорил, что ему нужно только мое тело. Выходит, не только и не столько...".
— Все, успокаиваемся, — Голубкин чмокнул ее в нос, — приводим себя в порядок, становимся в колонну по одному и строем, с песнями идем умирать за Родину. Вы готовы умереть за Родину, рядовой Голубкина... тьфу, то есть, Малышева? Что-то я заговариваться стал. Теряю нюх, становлюсь рассеянным. Пора меня убивать.
Аля уже не плакала. Поймав его руки и ласково сжав их, она сказала с проказливой интонацией:
— Ну, раз я — Голубкина, то у вас, товарищ майор, сегодня будет повод гордиться своей дочкой. Мы такие. Нас просто так не возьмешь... Я цветок пока у тебя оставлю, хорошо? Потом заберу. Здесь он в безопасности.
Они вышли на асфальтовую дорогу перед штабом, где уже строились "коробки" полка, и разошлись по своим подразделениям. Ворота части были открыты настежь, в них втекала разномастная толпа гостей, непривычная для глаза после стольких дней сплошной военной формы. Аля увидела нарядную Юлию Борисовну, а рядом с ней — о, Господи! — Женьку, напряженно оглядывающего зеленый строй. Оба двигались осторожным шагом, и оба, естественно, в первый момент вздрогнули при виде Инвалида, как вздрагивали и все остальные гости, гадая, кто это и почему у него такое странное лицо.
Праздник начался.
* * *
Первые признаки волнения у начальника штаба Аля заметила сразу же, как только на трибуне появился счастливый Староста и объявил всему личному составу, что президент НЕ ПРИЕДЕТ!!! Крюгер как-то подобрался и метнул вниз быстрый тревожный взгляд. Сматываться было поздно: по деревянной лесенке уже поднимались два солидных генерала, священник в праздничном одеянии и представитель Совета ветеранов в строгом костюме с гвоздикой в петлице.
Весть о том, что целую неделю полк трясся от ужаса напрасно, все восприняли довольно вяло. Ну, не приедет так не приедет, можно подумать, что генералы будут от этого меньше придираться к каждой ерунде и искать недостатки там, где их нет! Наоборот, может быть, даже больше — от злости, что не удалось лично пожать руку главе государства. И вообще, поскорее бы все это закончилось...
Аля украдкой толкнула Татьяну: "Сколько времени?". Та ответила: "Без пятнадцати одиннадцать". Все правильно. Адская микстура начала действовать. Сама Аля ничего особенного не ощущала и думала о том, как все-таки хорошо иметь подругу с медицинским образованием. Еще она думала о крошечном цветке, стоящем в майонезной банке на столе у начальника, рядом с другой банкой — мышиной. Думала о самом начальнике, о том, как ему идет парадная форма с белой рубашкой (и вообще белый цвет), какой у него хороший характер и ласковые руки, и как прекрасно, что судьба свела их вместе здесь, в армии...
Один из генералов подошел к микрофону и начал говорить речь. Судя по всему, готовился он не день и не два, рассчитывая на президента и телевидение, поэтому слова вылетали гладко — настолько гладко, что просто не могли зацепиться за чьи-нибудь уши и ровным потоком уходили в атмосферу. Нить его рассуждений о роли войск связи в обществе потерялась почти сразу же, и народ расслабился, размышляя о своих проблемах. Все больше напрягался лишь Крюгер, и Аля, вглядевшись в его лицо, вдруг поняла, что он уже страдает — и как, аж вены на лбу выступили!..
Доза слабительного, попавшая в организм начальника штаба, могла с легкостью прочистить кишечник страдающего запором взрослого коня-тяжеловоза и заставить этого коня еще долго скакать потом по полю и весело метить территорию. Для человека (пусть даже для Крюгера) это было самую малость многовато. Но Таня, которая целый вечер химичила в запертом кабинете и выводила на бумажке какие-то миллиграмм-проценты, вовсе не рассчитывала свой "коктейль Молотова" на человека. В ее задачу входило не просто заставить подполковника Урусова помучиться всем на радость. Нет! Заговорщицам требовалось именно и з в е р ж е н и е, а уж Везувий это будет или какой-нибудь другой вулкан, не суть важно.
Первый генерал выговорился и отошел от микрофона. Его место занял второй, помоложе и поживее, и быстро затараторил что-то на редкость патриотическое и даже вдохновенное. Крюгер прижался животом к краю трибуны и тоскливо рассматривал облачное небо над верхушками деревьев. Видно, терпеть он еще мог, а вот соображать — уже с трудом, потому что любой нормальный человек на его месте должен был бы пулей, впереди своего визга, расшвыривая генералов и топча гостей, лететь в ближайшее маленькое помещение с задвижкой на двери и сидеть там, пока не отпустит, а потом еще час — на всякий случай. В таких ситуациях, по идее, никакие звания и должности не играют роли, главным становится одно — успеть добежать до того самого маленького помещения. Но Крюгер был прежде всего офицером, а уже потом человеком, и уж совсем в последнюю очередь — нормальным (что, в общем-то, не факт). Поэтому он мужественно стиснул зубы и приготовился умереть, но не сдаться.
— Ну и терпение! — с невольным восторгом в голосе шепнула Таня. — Ты смотри, вот змей, а.... Так, батюшка пошел! Потом у нас на очереди ветеран, за ним командир, ну, и Староста, само собой.... Нет, он даже до торжественного марша не достоит, спечется. Жаль, было бы интересно вблизи увидеть.
Она ошиблась — Крюгер оказался крепким орешком. Весь полк уже давно заметил его состояние и даже понял, чем оно вызвано, поэтому развязки ждали все, от мала до велика. Гости, заскучавшие было во время речей, тоже оживились, и Юлия Борисовна, которая стояла в удобной точке у подъезда общежития, навела камеру на трибуну. Ничего, казалось, не замечал лишь командир: он терпеливо и уважительно слушал последнего оратора, подполковника Старостенко, храня на лице выражение безмятежного спокойствия.
— На этом торжественный митинг, посвященный смотру строевой подготовки и техники полка, разрешите считать закрытым! — провозгласил, наконец, Староста и отступил на шаг от микрофона.
Все знали, что теперь, когда желающих потрепаться с народом больше не осталось, Крюгеру так или иначе придется открыть рот, чтобы скомандовать "равняйсь". В "коробках" начали заключаться страстные пари на то, какой звук первым вырвется из этого рта: "Равняйсь!", "Мать вашу за ногу!" или "Ой, помогите!". Ставки были огромны, причем на последний вариант ("Ой, помогите!") они порой равнялись даже офицерскому окладу (без пайковых).
