Книга 2_Синдром Колдуньи

— Вы чего?

— Да так, вспомнилось...

— Не обращай внимания, Марго, — посоветовал Печорин, отпивая с горла, — они уже пьяные — от счастья.

— Не знаю, не знаю, — бутылку у стоматолога отняли и разлили, как положено. — Совет да любовь, в общем!

По той же традиции все молодожены нашего города направляют свои стопы к мосту, но мы вчетвером погрузились в "Ниссан" и отправились ко мне домой.

— Неправильные вы всё-таки люди, — рассуждала мадам Григориадис, попивая вместе с вампиром "шампань" на заднем сиденье. — Зачем, спрашивается, тянуть кота за хвост и ждать осени? Хотите, я вам прям щас организую платье, смокинг, фотографа... что там еще надо для счастья, букет невесты? А то не по-человечески как-то, не по-русски! То ли дело моя четвертая свадьба...

— Марго-о-о!

Дома нас уже ждали родители, Анька, Элла и Марина Константиновна. Стол накрыт, гости в сборе — можно праздновать. Ага, не тут-то было! Элькина вожжа под хвостом настойчиво требовала конкурсов, "хотя бы пародии на выкуп невесты" (после свадьбы, да-да) и судьбоносного букета. Букет мы ей соорудили (с задачей "ободрать соседскую клумбу" сестрица справилась на пять баллов), а со всем остальным попросили повременить. Подруга надулась, как мышь на овсянку, но тут зазвонил телефон...

— Вам телеграфирует Москва. Верка, по-здрав-ля-ем! По-здрав-ля-ем!

Отняв трубку от уха, я прочистила последнее пальцем. В вопящей девице на том конце провода угадывалась моя однокурсница Катька Симакова. А ей-то кто сказал?!

Дальше звонки сыпались, как из мешка: тетя Люда, баба Таня, тетя Валя, все-все-все многочисленные мамины-папины братья-сестры, половину которых я даже в лицо не помнила. Хмурый Сашка пожелал счастья в личной жизни и передавал привет. Не дожидаясь какой-либо ответной реакции, повесил трубку.

Народ настойчиво требовал невесту, а я отбивалась от кучи свалившихся поздравлений. Из приемного отделения позвонила Жанна, вылила ведро пожеланий и пригрозила очередным "междусобойчиком". На заднем фоне звучал бодрый глас Севы — он рвал у жены трубку, дабы выразить восторги лично. Жанна плевалась. Теть Зинино: "А у нас шо, кто-то женится?" сразило контрольным выстрелом. Пролепетав что-то неразборчивое, я поспешила дать "отбой". Телефон из розетки выдернула, сотовый выключила. Дурдом "Ромашка"!

Гости времени зря не теряли. Те, кто не были знакомы, перезнакомились; Печорин успел выпить на брудершафт с папой, и теперь они рьяно спорили, где лучше ловить: на Дону или в Москве-реке. Вампир с серьезной миной утверждал, что "таких экземпляров, как у них в речке, ни в каком Дону не найдешь". Папа, с утра душевно принявший на грудь, не верил и пытался аргументировать.

Мама и Марина Константиновна нашли друг друга. Они не спорили, только делились рецептами. На будущее усвоила: пюре лучше блендером не взбивать — оно клейкое получается, и сахар в компот стоит класть ближе к концу варки.

Элла пускала слюни на сумочку Марго, несчастные глаза подруги конкурировали с тем знаменитым рыжим котиком из мультика. Золовка упоенно расписывала достоинства той или иной модели, ругала дизайнера. Вроде как он, гад ползучий, тянет с выпуском последней коллекции. А чего, спрашивается, тянуть? Маргарита эскизы видела, целиком и полностью одобрила. Практичность — это наше всё, товарищи. Никаких искусственных вставок!

Анька болтала с Артемием. Спокойно так, без фанатизма и массовых истерик. Понятия не имею, о чем они говорили, потому что взгляды всех присутствующих мгновенно обратились ко мне.

— Матушка, ты ничего не хочешь сказать? — ласково спросила я, помахивая трубкой радиотелефона.

Поняла, глазки спрятала. Я ведь просила никому не говорить до осени, так нет! Одно дело выслушивать поздравления, а совсем другое — невысказанные укоры о том, что не позвали. Или высказанные: теть Валя вообще обиделась, пока ей не объяснили, что свадьба не сегодня. Только роспись, пьянка потом. Подозреваю, в этом заключалась маленькая месть лично мне. Мама искренне убеждена, что ее мнение обязаны учитывать в первую очередь.

Выпили, выслушали речь из уст Печорина, снова выпили. Потом слово взял папа... Все дружно изобразили внимание, но фактически упустили смысл на минуте четвертой-пятой.

Я перебралась поближе к мужу, опустила голову ему на плечо. Ничего не вижу, ничего не слышу. Безымянный палец холодил ободок кольца. Классического обручального кольца, каких миллионы. Серебряное с сапфирами теперь висело на одной цепочке со снежинкой, рядом покачивалась чайка-крылья. Всё свое ношу с собой.

"Устала?"

"Да нет, просто хочется тишины, — я перебирала его пальцы, чуть потирая костяшки. — Не думала, что выходить замуж так утомительно"

"Потерпи, скоро поедем домой. Надо только мягко намекнуть, что нам пора... Не убирай руку. Пожалуйста"

Не уберу. Она и так твоя, вместе с сердцем и прочими органами — у нас документы есть. Подумалось: является ли Свидетельство о браке имущественным документом? Вроде как он теперь мой, со всеми подписями и печатями. Глупо, конечно. Нельзя оформить закладную на человека. Ни закладную, ни доверенность, ни квитанцию.

"Могу оформить, если тебе так спокойней", — мысленно хмыкнул Воропаев.

"Моя квитанция при мне", — взяла его руку в свою, чтобы соприкасались безымянные пальцы. Смешно, но я так и не вспомнила, носил он раньше кольцо или нет. Как-то выпало из памяти.

"До твоего появления не носил, в шкатулке лежало. Неудобное. Нашел и надел в качестве напоминания, кто я есть. Только оно и удерживало от... опрометчивых поступков"

"Каких, например?"

"Опрометчивых"

Со стороны мы казались беззаботной счастливой парой. Шутили, смеялись, слушали залихватские тосты и всевозможные поздравления-пожелания, но никто из присутствующих и не догадывался, чем нам стоило пережить минувшую неделю.

Тот разговор о моей... теоретической беременности стал не просто потрясением: он открыл мне глаза. Исписанный непонятными символами листок, на который я случайно наткнулась, — "игры разума"; травы из магазина Варвары Ромуальдовны — "для лечебных целей". Назначение всех остальных Артемий мне подробно расписал, а эти, остро пахнущие, — "для лечебных". Он много читал в последнее время — "для роздыха мозгов", что-то писал, искал в Интернете — "учиться никогда не поздно". Ну конечно, "Кровь нежити и ее применение в магических обрядах" — стопроцентная беллетристика, занимательное чтиво! Но я предпочла поверить на слово, за что и поплатилась.

Хочешь узнать, чем руководствовался человек — поставь себя на его место. Умом я всё прекрасно понимала, однако в душе поселилась обида. Чудовищный клубок жутких вестей не способствовал взаимопониманию, а для того чтобы хоть как-то всё осмыслить, требуется время. Время, время... "Выиграть время"...

На сцене Большого театра всё оставалось по-прежнему. Артемий успешно держался в установленных рамках, а я волей-неволей научилась себя контролировать. Наше общение, прохладное или дружелюбно-нейтральное, сводилось к банальным жилищно-бытовым ("Будь добр(а), передай соль", "Ты не помнишь, дома хлеб есть?") или производственным фразам, без которых нельзя обойтись.

Он принял всё это как должное: не пытался растормошить меня, не вымаливал прощение, ни на чем не настаивал, не вздыхал украдкой — просто жил. И ждал, молча, без показательного страдания и собачьей тоски во взгляде. Предлагал даже отложить регистрацию на любой срок и чрезвычайно удивился отказу. Тактично оставлял наедине с собой, когда мне больше всего на свете требовалось уединение, и появлялся по первому зову — вербальному ли, мысленному ли. Обнимал или просто сидел рядом, но непременно уходил в конце. Я бросалась из крайности в крайность и недоумевала, как Воропаев умудряется. И почему? Пресловутое "мужское эго" никогда не было ему свойственно, а то, что я по ошибке принимала за это самое "пресловутое", оказалось совершенно иной гранью. Это сейчас я вижу всю наигранность и фальшь той давней обиды, а тогда не замечала. Шла неизвестно на чьем поводу да лелеяла какую-то странную уродливую гордость, где-то на уровне душевной Мариинской впадины радуясь своей стойкости. Не "сиропюсь", не бросаюсь на шею, а мученически терплю. Презирать меня или нет — дело ваше, но никто и никогда не сможет презреть меня сильнее, чем я сама себя презираю. Ложь, притворство, нелепый фарс — с чем боролась, на то и напоролась. Рыла яму "на всякий пожарный" и сама же в нее угодила.

Так или иначе, мы возвращались домой, перебрасывались парой бессмысленных фраз, ужинали и ложились спать, повернувшись спиной друг к другу. Ни намека, ни вздоха. Лишь однажды проснулась от того, что Артемий обнял меня во сне. Неосознанно, прижимаясь колкой щекой к животу и шепча мое имя. Утром он лежал на своей половине дивана. Не спал (я слышала по чересчур старательному дыханию), но упорно притворялся спящим. Пришлось включиться в игру — что еще оставалось?

Сегодня же Берлинская стена обиды дала трещину: какая-никакая, но свадьба. Воропаев замер, словно впитывая прикосновения, а я вновь очутилась меж молотом и наковальней. Убрать руку, не убрать? Последнее означало мою безоговорочную капитуляцию...

Не убрала. Пальцы привычно обводили каждый изгиб, гладили крохотную родинку у костяшки мизинца. Повернув его руку ладонью вверх, провела подушечкой указательного по переплетениям линий, слегка кольнула ногтем чувствительное место в центре. Погладила и снова кольнула.

"Поехали домой, — заглянула ему в глаза, даже не пытаясь скрыть нахлынувшего чувства, — прошу..."

Анютка больно пнула меня под столом, чуть не угодив по ноге Воропаева.

— Вы идите, я прикрою, — прошептала она. — Не хватятся, они уже готовые.

— С чего ты?..

— Да ладно вам, — театрально закатила глаза сестра. Переняла этот жест у новоявленного родственника. — Я не слепая и интеллектуально подкованная. Идите, а то взглядом друг друга уплетаете — мамулькиным котлетам далеко. Аж неприлично!

Соблюдая конспирацию, я отлучилась в "дамскую комнату"; Артемий вышел следом с интервалом в полторы минуты. Спешно зашнуровав-застегнув обувь, прошмыгнули на лестничную площадку. То, что меня потянули в лифт, не насторожило ни разу. Зря, наивность сгубила больше женщин, чем любопытство — кошек. Едва хлопнули покореженные двери, меня приперли к стенке и впились в губы крышесносящим поцелуем. Возмущенное "уканье" во внимание не приняли, да и возмущалась я скорее из чувства долга.

— Тём, я... мы... это трудно...

— Я понимаю. Жизнь нас ничему не учит, любовь моя. Наступаем на те же грабли.

— Всё снова запуталось, и мы... И я...

— Пусть лучше останется "мы", — поцелуй в плечо, и он с неохотой отстранился. — Идем домой.

Каша в животе, ветер в голове... Тьфу ты, наоборот! Одно ясно точно: не хочу терять его. Что бы ни случилось, я буду возвращаться. Как у пещерных людей: отдельно — плохо, вместе — хорошо. Просто вместе. Очень хорошо.

Бросив машину в родительском дворе, пошли пешком. Не сговариваясь. Идти через полгорода, но это — хорошо. Держаться за руки, переплетя пальцы и чуть помахивая в такт шагам, словно влюбленные подростки. Накрапывал теплый июньский дождь, постепенно перерастая в ливень. Пахло мокрым асфальтом, листвой, а еще летом. У лета свой, особенный запах. Запах счастья.

Мы промокли до нитки и в последний миг успели вскочить в автобус. Народу битком, несмотря на выходной день. Все вокруг шипели, ворчали и плевались, две бабули напротив нас обсуждали какую-то Таньку, "кошку блудливую". Автобус качало на поворотах, и словоохотливых старушек толкало друг на друга. Воропаев держался за поручень, а я — за Воропаева, обхватив его обеими руками поперек живота. На меня то и дело швыряло худощавого парня с торчавшими из ушей проводками наушников. Парень чересчур громко возмущался, рассыпался в извинениях, но особо недовольным не выглядел. Когда он в n-ный раз как бы невзначай коснулся моей руки, муж так же ненавязчиво повернулся боком, оказавшись между нами. Полеты во сне и наяву прекратились. Наверное, мы на хорошую дорогу выбрались.

"Ревнуешь?"

"Да, — серьезно ответил он, — безумно ревную"

"Ну и зря..."

Знал бы ты, как я ревновала в свое время. Да и сейчас ревную, к длинноногим блондинкам и брюнеткам с глубоким декольте, обитающим во всевозможных учреждениях и инстанциях, куда мы волей-неволей попадаем вместе или поодиночке. Прекрасно вижу, как все эти блондинки-брюнетки-шатенки-рыжие и даже лысые пялятся на тебя.

"И много лысых, пялящихся на меня, ты видела?"

Пришлось признаться, что не очень. Автобус ритмично покачивало, я крепче прижалась к мужу, закрыла глаза. До нашей остановки еще долго...

Дома поставили чайник и забрались под плед, даром что лето. Хмурая погода дарила долгожданную прохладу, но нам обоим хотелось чего-то именно "уютно-зимнего", с горячим чаем и пледом. Расположившись на диване, включили мой пылящийся ноутбук и стали смотреть... нет, не мелодрамы — комедии, любимые с детства и совсем новые. Потом плавно перешли к мультфильмам. Я отогревалась душой. У многих ли семейная жизнь начиналась с просмотра детских мультиков? Моя началась именно так. И, знаете, сразу стало легче. Обошлось без банальных: "Прости меня!" — "Прощаю!" — "Я исправлюсь, клянусь!" — "Мне было так плохо без тебя"... Простила. Было плохо. Конец фильма. "Что же из этого следует? — Следует жить!"

Ни к селу ни к городу вспомнился случай почти двухнедельной давности. "Специалист под протекцией", Федор Валерьевич Никифоров, приступил к своим обязанностям за три дня до нашего возвращения из отпуска. Не спорю, сотрудником он прослыл хорошим, добросовестным, ответственным, и начальство в лице Крамоловой его хвалило. Но — ох уж это но! — подавал надежды Федор Валерьевич не только в области здравоохранения.

Когда Карина вдруг пожаловалась, что новый коллега к ней приставал, ей, конечно, никто не поверил. О способности Кары Тайчук раздувать из мухи слона и выдумывать немыслимые подробности ходили легенды. Однако на следующий вечер жалобу написала Таня-санитарка, а Нина, Таша и Камилла заявлять побоялись, только поделились со своими. Обращение Тани почему-то не рассмотрели: дальше отдела кадров оно не пошло, Марья Васильевна хранила молчание.

Одна Жанна Романова после аналогичного инцидента не постеснялась, схватила в охапку своего благоверного и вместе с ним явилась на ковер к Воропаеву. Хотели еще Федю прихватить, но тот не дался. Артемий чету Романовых очень уважал — и как работников, и как людей, — поэтому выслушал, пообещал принять меры, подшил в папку заявление гражданки Романовой Ж.В. и сразу после этого позвонил мне, цэ у давать.

К Никифорову у меня с самого начала сложилось неоднозначное отношение. Когда отдохнувшая, немного загорелая и безумно счастливая я в летнем сарафане ввалилась в ординаторскую, светловолосый молодой мужчина с породистым лицом и широкими плечами одарил меня голливудской улыбкой.

— Доброе утро, — бархатистый, хорошо поставленный голос. Как в кино.

— Доброе утро! — весело поздоровалась я, снимая с вешалки отглаженный сестрой-хозяйкой халат.