Вокруг раскачивались и падали ветки тика. Надо сбить ее с ног, и увести силой. Он посмотрел ей в лицо настороженным взглядом, готовясь нанести удар. Темно-серые... Темно-серые как гранит, глубокие, как море, сиющие глаза, а под морем — камень. Он не мог тронуть ее, пока ее глаза открыты.
Сегодня после заката надо уходить. Повозка будет ждать у ручья, а деревня замрет, зачарованная смертью. Она слишком близка к Богу, чтобы судить о людской греховности; Его Свет ослепляет ее. Он один может ее спасти, а он не достоин ее коснуться.
У его ног лежала винтовка. Дерево приклада отсвечивало на солнце, а кончик штыка зарылся в листву. В джунглях протрубил олень; и снова, и снова. Чистые звуки эхом раскатились под сводами деревьев. Серый самец -самбхур выбежал из леса и побежал наискосок, внюхиваясь с пропитанный человеческим запахом воздух.
Она сказала:
— Мы должны остаться в Чалисгоне и помочь им справиться с холерой.
Он хотел было возразить, но потом передумал. Нельзя, чтобы она догадалась о его плане.
Она настойчиво продолжала, нервно стискивая пальцами его руку:
— Я знаю, как важно добраться до Гондвары, особенно тебе. Но это только военный долг — долг перед страной, если хочешь. Война может затянуться, и тогда пятьдесят тысяч... двести пятьдесят тысяч человек могут погибнуть из-за того, что мы не попали туда вовремя. Но это еще не наверняка, а вот что наверняка — это то, что случится в Чалисгоне. В Гондваре на кону стоит победа, здесь — любовь и понимание. И это важнее. Важнее и для Англии тоже, в конечном счете. Мы поставим на кон свою жизнь, как множество раз делали никому не известные люди в никому не известных местах. И сделаем это не напоказ, потому что никто никогда об этом не узнает. Мы все можем умереть. Но если Индия когда-либо примет нас, то только из-за таких поступков, а не из-за наших побед, дамб, телеграфа или врачей. Разве ты не понимаешь, какое великое дело выпало нам на долю? Тогда то, что после нас останется, сохранится и тогда, как отгремят все битвы, и обрушатся наши дворцы, и тогда, когда мы уйдем из страны, а нам придется. Мы должны остаться. Мы должны бороться за Чалисгон, и не потому, что чалисгонцы рискнули ради нас всем — мы не торговцы, а потому, что это правильно.
Он устало слушал. Люди не могут думать так, как думает она, если хотят выжить. Перед ними великая задача — победить под Гондварой и беспощадно покарать виновных, а не погибнуть здесь, среди этих мерзавцев. Он помнил о доверии, которое связывало его с сипаями, а сипаев — с ним. Оно было прекрасно, и его разрушили, и тех, кто это сделал, надо покарать. Сипаи должны быть наказаны за свое слабодушие. Серебряный гуру был на воле, и только они с Кэролайн знали про его измену. Он должен быть наказан, но сможет избежать кары, если они не доберутся до Гондвары. Кэролайн — святая, он не может с ней спорить. Святые выше человеческих чувств: они не смеются и не заботятся о земном, и поэтому земные грешники распинают их. Ночью ему придется ее спасти.
С юга послышался отдаленный шум, и он поднял винтовку. Поджидая пятнистого оленя, он, сидя рядом с молчащей Кэролайн, продолжал думать и строить планы. Заставить Пиру приготовить повозку в тайне от всех? Это опасно, но придется рискнуть, понадеявшись на страх перед винтовкой. Кэролайн и миссис Хэтч... сделать вид, что на них напали? Поджечь дом? Силой или хитростью, он добьется своего.
Вечером он ушел к себе пораньше, закрыл дверь и застыл, вслушиваясь в темноту. В передней комнате все еще разговаривали, но без былой жизнерадостности. Над всеми нависала тень холеры, и каждому вскоре предстояло вернуться в свое жилище. Он услышал, как Кэролайн и миссис Хэтч зашли в свою комнату, и до него донеслось слабое шуршание и звук шагов, означавшие, что они готовятся ко сну. Жара стояла невыносимая, и он на цыпочках подошел к окну и приоткрыл деревянные ставни — теперь это уже было не важно. И внутри, и снаружи было темно, как в колодце — ни лунный свет, ни сияние звезд не проникали через мрак. Назойливый писк москитов звенел в ушах и, казалось, наполнял всю комнату. Он на цыпочках вернулся к двери, прижался спиной к шкафу и стал напряженно слушать.
Внезапно раздался невнятный, но неожиданно громкий голос Пиру:
— Я отправляюсь спать.
Когда Родни уходил к себе, дверь во двор оставалась открытой, и так она должна была простоять всю ночь. Пиру спал во дворе, среди коров и коз. Если ему дорога жизнь, он выполнит то, что обещал: переждет час после ухода последнего гостя, потом потихоньку запряжет быков в ярмо и проберется с повозкой к ручью. Оси уже были смазаны — за этим Родни проследил сам.
Он услышал, как уходят старики-близнецы. Немного позже ушел банния, за ним — жрец. Потом староста и его жена с минуту бродили по дому, хлопая дверями и переговариваясь. Затрещали ступеньки — по узкой лестнице они поднимались на крышу, где спали.
Тьма и жара вдавливались в ноздри, словно пальцы, а пауки страха плели паутину на коже.
Еще рано. Рано. Пиру начнет запрягать не раньше, чем через час. Сейчас вряд ли больше половины десятого. Без повозки им не обойтись из-за Робина. Что, если Пиру его обманул? Если они уже поджидают его во дворе с топорами и дубинками? Всех ему не убить. Руки дрожали. Может, лучше прокрасться во двор и стоять над Пиру со штыком? Но у убийц может кончиться терпение. Они в любой момент могут ворваться к нему, и в соседнюю комнату, где женщины. Или влезть через окно. И их будет слишком много. Кого-то он успеет убить, но остальные навалятся на него, и они будут возиться и пыхтеть в темноте, пока топор не вонзится в его череп. И все оборвется навеки: солнечный свет, глаза Робина, сила, бурлящая в его мускулах, и чудо Кэролайн. В левом башмаке застрял камешек, и теперь врезался в мышцы подошвы.
Время шло, а он никак не мог унять дрожь в руках. У него был план, как вызволить Кэролайн, но он не мог его вспомнить. Оставалось рассчитывать только на удачу, на то, что им удастся скрыться до того, как появятся убийцы. Он абсолютно точно знал, что они вот-вот придут. Когда он ее разбудит, даже если их еще не будет, она почувствует, что в воздухе пахнет смертью. А если нет, он попросит прощения и оглушит ее. Если он будет удерживать дверь, сражаясь против них в одиночку, ему ничего не придется объяснять.
Жара окружала его бархатными объятиями, рубашка и брюки промокли от пота. Нога в башмаке горела огнем. Камешек все сильнее натирал пятку. Он уже был величиной с орех, и все рос.
Он сел и положил рядом винтовку; она тихо звякнула об пол. Он принялся расшнуровывать башмак. За две недели он снимал обувь только один раз. Потрескавшаяся кожа крепко охватывала ногу, и он никак не мог вытащить пятку. Он заполз в угол, уперся спиной в стену, и потянул за каблук. Башмак соскочил, и он стал ощупывать его изнутри.
Он много ночей приучался различать малейшие звуки, поэтому сразу услышал, как открывается дверь. Жена старосты постоянно смазывала петли, и он так и не придумал, что сделать, чтобы они скрипели. Услышав шорох, он осторожно натянул башмак и протянул руку за винтовкой. Но ее там не было. Он вспомнил, что передвинулся в угол, чтобы снять башмак. По полу заскользили ноги убийцы. Босые ноги на голом полу. Пиру с черным шелковым платком наготове?
Открыв рот, он потянулся рукой вдоль стены. Вся жизнь сосредоточилась в кончиках пальцев. Он не мог сдвинуться больше, чем на три фута. Она должна быть где-то тут, рядом. Совсем рядом. Но под пальцами была пустота. Он начал сползать вбок.
Ноги замерли у кровати. Шуршание, стук, захлебнувшийся вдох. Смерть, передвигавшаяся на этих ногах, нашла камни. Ноги повернулись и торопливо и уверенно застучали, спеша к двери. Он выбросил руку, схватил винтовку и потерял равновесие. Навалившись на стену, он уперся прикладом в плечо — выстрелить, как только дверь откроется.
Заскрипели петли, дерево ударилось о дерево. Палец сам нашел спусковой крючок. Дверь была неподвижна. Он вскочил на ноги и метнул вперед штык. Острие вонзилось в дверь, и он рванул его на себя. Совсем рядом раздался слабый вскрик, и он пришел в ужас. Вокруг билась и грохотала смерть. Он отпрыгнул назад, вскинул винтовку, но не мог понять, куда стрелять. Он ринулся вперед, тыкая в сторону вскриков, наткнулся на доску, ударил еще раз и вышиб из стены вспышку искр. Удары, грохот и крики перешли в истерические вопли. Его нервы не выдержали, и он рванулся к двери, выкрикивая:
— Кэролайн, вставай! Быстрее! Они пришли! Я иду к тебе!
Огромная квадратная тень, нависавшая рядом с ним, неожиданно рухнула, и запрыгала по полу, издавая всхлипыванья. Плакала женщина, и он, стоя у двери, лихорадочно искал фитиль. По всему дому стучали бегущие ноги. Со двора, с крыши, из соседней комнаты — отовсюду раздавались крики. В дрожащем свете он увидел лежащий на полу шкаф. Он скрипел, и изнутри слышались женские крики. Шкаф упал на дверцы, и теперь то и дело вздрагивал, когда пленница пыталась выбраться наружу. Оцепенев от ужаса, он не сводил с него глаз. Вокруг толпились люди, пылали факелы, Робин на руках у миссис Хэтч заходился в плаче, и все кричали: "Что случилось? Что случилось?"
Придушенный голос из шкафа принадлежал Кэролайн. Он, как в тумане, выступил вперед. Вместе с Пиру и старостой, дергая и толкая, они сумели поставить шкаф прямо. Дверцы распахнулись. Изнутри выпала Кэролайн и рухнула на пол, рыдая так, будто у нее разрывалось сердце. На ней не было ничего, кроме простыни, и та задралась до талии. Он тупо уставился на тугой изгиб ее ягодиц. Потом, позабыв, из-за чего все это заварилось, быстро нагнулся, завернул ее в простыню и прижал к себе. Она вцепилась ему в шею, и, уткнувшись в плечо, продолжала рыдать, пока он ласково шептал нелепые слова:
— Ты попала в шкаф, ты попала в шкаф, все в порядке...
Толпа зрителей в дверном проеме в этот момент не существовала. Она открыла глаза, перевела взгляд с него на них, ахнула и соскользнула на пол, изо всех сил придерживая простыню обеими руками. Она пробормотала:
— Я... я услыхала шум. Что-то звякнуло. Я испугалась, что ты намерен делать. Но я не хотела тебя будить...
Испуганные глаза Робина были широко открыты. Жена старосты инспектировала шкаф. Она потрясла головой и сказала:
— Мы нащли его на Хребте десять лет назад, когда возвращались из гостей. Должно быть, выпал из повозки какого-то сахиба. Он явно проклят и я его сожгу.
Староста пытался вытащить из двери отломившийся конец штыка. Пиру неожиданно сузившимися глазами смотрел то на Родни, то на Кэролайн.
Родни мягко спросил:
— И что случилось?
— На твоей кровати лежали камни. Я кинулась наружу, чтобы узнать, куда ты делся, открыла дверь и тут... какие-то мохнатые штуки скользнули по лицу, потом что-то ударило меня в нос, и я... я...
Она наконец-то увидела шкаф по-настоящему. Взволнованный успокаивающий шепот Родни наконец-то проник в ее сознание. Она осеклась, посмотрела вниз, на собственные ноги, подняла глаза на него и рассмеялась. Она заходилась от смеха, вцепившись ему в руку, чтобы сохранить равновесие. Он внезапно представил себе, как она в темноте сражается со шкурами, и его изможденное лицо исказилось. Он улыбнулся, и почувствовал, как сводит болью живот. Бесстрастная фанатичка января, подвижница, стоявшая выше всех человеческих слабостей, которая весь февраль в одиночку вела крестовый поход, неземная святая мая — она оказалась обычной, глупой девчонкой, которая напугала себя до истерики, а он поднял всю деревню воплями про пожар и убийство!
Он тоже расхохотался. Снаружи в передную комнату набились жители деревни; поверх их голов он видел пламя факелов, горевших во дворе и слышал взволнованный рокот и бормотание: "Чтослучилосьчтослучилось..." Ох, если бы они только видели, как шкаф прыгал по полу! Раскачиваясь и дергая Кэролайн за руку, он прокричал:
— Ты ошиблась! Ты ошиблась!
Поток невероятного облегчения вместе со смехом вырвался со дна желудка. Вокруг были славные, чудные люди, способные оценить хорошую шутку. Кэролайн вела себя как дурочка, а мир заливался смехом. По ее лицу от смеха текли слезы, и она едва могла говорить. Она откинула голову:
— Да-а, я ошиблась... немножечко!
На лице Пиру появилась загадочная ухмылка, и морщинки четче обозначились у уголков его глаз. Робин, заразившись их настроением, заулыбался и стал тянуть к ним ручки. Староста недоуменно улыбнулся и начал смеяться, хотя было ясно, что он так и не понял, в чем соль шутки. Толпа во дворе подхватила его смех. Качались факелы, все что-то вопили, коровы громко мычали. Миссис Хэтч перевела взгляд с босой ноги Родни на едва прикрытую простыней Кэролайн. Она фыркнула, тряхнула головой и сказала:
— Ну, в жизни бы не подумала!
И унесла Робина, подмигивая и улыбаясь во весь рот.
Жена старосты, проследив за вглядом миссис Хэтч, зашлась от смеха. Схватив Родни за руку, она прикричала прямо ему в ухо:
— Сахиб, сахиб, зачем было так торопиться! Девственницы легко пугаются!
Шутка ушла в толпу, и смех стал в два раза громче. Родни внезапно сел на кровать, а Кэролайн прислонилась к двери, переводя дыхание. Он посмотрел на нее дружеским взглядом. Господи, как все удачно получилось! К нему вернулся рассудок. Кэролайн вела себя как дурочка... временами, и, конечно, они останутся и помогут жителям Чалисгона. Ничего приятного в этом не было, но он снова мог смеяться, и он рассмешил Кэролайн.
Он сказал:
— Я рад, что ты ошиблась, потому что иначе ошибку сделал бы я.
— Или две, — ответила она, и выскользнула из комнаты, покраснев до корней волос.
Гл. 22
Или три, или четыре. Его ошибкам не было числа, а она не была ни несносной занудой, ни святой. Просто молодая женшина. Смертная женщина. Сегодня миссис Хэтч выставила его из комнаты, где лежала больная холерой Кэролайн, и велела до заката не возвращаться.
С опущенной головой он прошел по деревне, перебрался через ручей и стал медленно подниматься по откосу туда, где когда-то в другой жизни они ранним утром поджидали оленей. Поднявшись футов на двести, он повернулся, прислонился к дереву, которое росло в расщелине, и стал рассматривать лежащую внизу деревню. На пологом берегу ручья жгли погребальные костры, и стоял жирный столб дыма. Несколько человек сидели у костров на корточках; солнце еще не село и пламя почти не просматривалось. Легко было вообразить, как смерть тихим ветерком крадется по закоулкам и проступает только в дрожащем от жара воздухе над кострами.
На склоне над ручьем притулились, тесно прижавшись друг к другу, деревенские дома. Над деревней плыл смертный дым, и она открывалась ему не как убежище людей, которых случай вынудил жить рядом, а как хранилище силы, нужной, чтобы противостоять эпидемиям, голоду, диким зверям и изматывающему одиночеству сухого сезона. Здесь было чище, чем в равнинных деревнях; большинство домов были побелены, но встречались желтые и розовые. Сверху на них слово лоскутное одеяло было наброшено разноцветье крыш: плоские квадраты выцветшей глины, темные конусы побитой непогодой соломы, розовые откосы каменных плиток. Он нашел дом старосты по большой крыше и окнам, глядящим на склон. Именно эти окна он в свое время старательно обследовал, чтобы убедиться, что, когда придет время, миссис Хэтч сможет протиснуть сквозь них свое тучное тело. Он и впрямь был не в себе; но даже если бы весь его бред оказался чистой правдой, они были бы в меньшей опасности, чем сейчас. После шестидневной битвы он хорошо изучил врага, и понимал, что против него всё их оружие — просто игрушки.
