Конечно, ему не доверяли — столь же как своим. Прошедшим "Свободную Германию", или вступившим в Фольсармее уже после войны. Но старая истина — любой власти нужна армия, а армии нужны офицеры.
Так он и остался служить. Присяга есть присяга. Сначала Рейху. Потом новой Германии. Не из убеждений — из природы вещей. На гражданке ему было бы тесно и скучно. Армия давала порядок, карту, цель, подчинение, право командовать и ощущение, что жизнь движется по прямой. От гауптмана всего лишь до майора, за десять лет — что делать, если Фольксармее меньше вермахта в десять раз, и мирное время — офицерских вакансий мало, и они освобождаются медленно?
Он посмотрел на цепочку бронемашин и грузовиков, ползущих по жёлтому простору, и вспомнил эшелоны.
Их везли через советскую территорию долго, без лишнего шума, через степи, станции, огромные пространства, в которых Германия казалась почти игрушечной страной. Перед отправкой офицерам вбили в головы одно и то же, повторяя это на каждом совещании почти до оскорбительности: вести себя с советскими властями и местным населением предельно корректно. Никаких выходок. Никакого высокомерия. Никаких воспоминаний о прежней войне — вслух. Никаких пьяных драк, никаких "шуток" на тему прошлого. Ни одного случая, который дал бы русским повод усомниться в том, что ГДР — надёжный союзник.
Приказ был исполнен образцово.
Солдаты быстро сообразили, чего от них хотят. На броне, кроме опознавательных знаков Народной армии ГДР, появились профили коммунистических Вождей — Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина — грубовато, но вполне узнаваемо. Так же, как и на бортах грузовиков и вездеходов. И на мундирах — значки с коммунистической символикой и теми же портретами, неизвестно где и за что выменянные. Причем носили их не только солдаты уже послевоенного призыва, но и старослужащие, помнившие вермахт.
На станциях советские сперва смотрели настороженно.
Слишком прямо держались эти немцы. Слишком уж ладно шагали. Слишком охотно молчали, когда их не спрашивали. Но потом видели знаки, слышали правильные ответы, узнавали, что перед ними дойче коммунист, — и выражение лиц менялось. Не до дружелюбия, нет; скорее до признанной полезности. Свои. Не совсем, но достаточно.
Кресснер находил в этом что-то почти забавное.
Ещё недавно за такую маскировку расстреливали бы на месте. Теперь она открывала дорогу.
После выгрузки северный Синьцзян встретил их уже совсем иначе. Русские комендатуры, советские склады, полевые посты, знакомый порядок движения, знакомая логика армейской власти. Там всё было ясно: территория — своя. Не немецкая, разумеется, но союзная, организованная, уже приведённая в систему. Население, стало быть, тоже относилось к разряду "своих", по крайней мере формально. С ним следовало обращаться терпеливо и сдержанно. Не из гуманности — из порядка.
Но юг был иным.
Здесь, как ясно было сказано на инструктаже, местность считалась оспариваемой. Население — потенциально враждебным. Это выражение Кресснеру особенно понравилось. Оно было сухим, точным и освобождало от лишних колебаний. Не нужно было решать, хороший перед тобой человек или плохой, — достаточно помнить, к какой графе он отнесён.
Потенциально враждебный. Значит, и относиться к нему следовало соответственно.
Он снова посмотрел на солдат в кузовах и на броне. Вооружены они были новыми автоматами — "калашниковыми", хотя выпущены они были не в Советском Союзе, а по лицензии, на заводе в Оберндорфе. Кресснер помнил разговоры при перевооружении. Конкурс, говорили, был не показной, не для формы: новый автомат действительно сравнивали со всем, что осталось от старой немецкой школы. И выяснилось, к неудовольствию многих ветеранов, что советская конструкция надёжнее и проще, а главное — лучше работает там, где оружие должно работать всегда: в грязи, пыли, на морозе, после ударов и падений. Даже модернизированный "штурмгевер" уступил.
Это тоже было одним из унижений новой эпохи. И одним из её удобств. Автомат Калашникова в руках германского солдата — под красной звездой на ящике с патронами — был наглядной формулой времени: старое мастерство, чужая победа, новая служба.
Кресснер не любил формулы. Но умел ими пользоваться.
Колонна тянулась медленно. Люди устали. Даже дисциплина под такой жарой начинала трескаться по краям. Впереди, по карте, значился оазис с колодцем. Можно было напоить людей, долить воду в радиаторы, дать техникам осмотреть машины.
— Ещё сорок минут, — сказал водитель.
Кресснер кивнул.
Когда показалась полоска зелени, он сперва принял её за обман зрения. Но зелень не исчезла. Стали различимы деревца, кусты... а также многочисленные шалаши, привычные жители пустыни — верблюды и, конечно, люди, суетящиеся вокруг колодца, этих верблюдов и скотины помельче — похоже, что коз и ослов.
Оазис. И он был кем-то занят. Это было неожиданно, но вполне возможно. Кресснер поднял бинокль — и лицо его сразу стало жёстче. Там были не только примитивные дикарские шалаши, скот и женщины у воды. Там было оружие. Сначала он различил несколько длинных стволов у колодца. Потом ещё. В большинстве, наверное, старые ружья, с потёртым деревом и длинными стволами. Но могло быть и какое-то число современных винтовок.
Он вызвал прикомандированного переводчика и в какой-то мере "консультанта" по местным делам — коренастого, черноволосого и узкоглазого советского товарища из Восточно-Туркестанской Республики, по фамилии Юсуфов. Или Юсупов — сам он утверждал, что имеет какое-то отношение к роду тех самых графов Российской Империи — что, ввиду его внешности, вызывало смех. По возрасту, сын одного из тех инсургентов, бежавших сюда от большевиков — очень может быть, и правда аристократа, но мать точно из местных. Сам он говорит что "родители умерли", и себя называет коммунистом — как все такие беглецы, вдруг оказавшиеся снова под рукой Сталина — пользуясь тем, что Москве нужны те, кто знает местные реалии, и потому на их происхождение и даже какие-то грехи можно закрыть глаза. По-немецки, как было принято у той старой аристократии, Юсуфов не говорил совсем. Зато в Фольксармее изучение русского, языка союзника, поощрялось — и Кресснер владел им если не в совершенстве, то достаточно, чтобы как-то объясниться и понять суть. Более ценным было, что Юсуфов (по его словам, живший тут уже двадцать лет), знал местное наречие, разбирался в обычаях — а главное, умел говорить с туземцами так, чтобы они не сомневались — за словами немедленно последует действие.
— Кто это и что они здесь делают? — коротко спросил его Кресснер, передав бинокль.
— Керийцы, — Юсуфову хватило одного быстрого взгляда на поселение. — те же уйгуры, только кочевые. Ходят по пустыне обычно по одним и тем же маршрутам — от оазиса к оазису, где задерживаются, пока хватает воды и корма для скота. У них есть верблюды, козы, ишаки, также держат кур.
— Если мы войдем в оазис — сопротивление будет? — майора интересовало главное.
— Кочевники сражений не боятся, а места здесь дикие, недавно шла война, так что наверняка и опыт схваток у них у всех есть. Если въедем туда без предупреждения — сразу начнут стрелять. Тут привыкли, что без слов приближается только враг. Если же провести переговоры — может обойтись и без драки. Но... — переводчик на секунду запнулся. — В пустыне привыкли — кто первый подошел к колодцу, тот из него и пьет, пока не напьется. А второй — должен ждать. Так что, по местным обычаям, нам следует ждать, пока те позволят...
— Ну, мы эти обычаи изменим, — усмехнулся Кресснер. — Сколько их там?
— Сотни полторы. Но это, считая женщин, стариков, детей. Боеспособных мужчин будет с полста. И все они вооружены — это здесь обязательно. И они нас уже заметили, готовятся к обороне.
— Чем они вооружены, кроме винтовок? Пулеметы, гранаты, фаустпатроны?
— Откуда, в этой глуши? И незачем. И патроны дороги. Но стрелять они умеют — метко!
Кресснер снова взял бинокль. Теперь он видел, как мужчины стягиваются ближе к колодцу, как кто-то показывает рукой на колонну, как торопливо отгоняют в сторону скот. Они не разбегались. И это было уже не случайностью, а позицией.
Он мгновенно просчитал картину. Если въехать в оазис без паузы, можно получить первый же выстрел с ближней дистанции, а затем беспорядочную перестрелку среди деревьев, хижин и скота. Потери будут мелкие, но глупые. Техника, вода, маршрут — всё задержится из-за кучки вооружённых кочевников.
Кресснер не терпел глупых потерь.
— Стоп колонна, — приказал он. — Развёртывание по-боевому.
Машины один за другим остановились. Пыль пошла вперёд и накрыла головные роты мутным облаком. Солдаты посыпались из кузовов. Пулемётные расчёты развернули свои станки. Две "пумы" встали на флангах, так, чтобы смотреть в оазис стволами. Их присутствие меняло весь разговор: теперь это был не спор у воды, а демонстрация силы.
— Орудия оставить по-походному — распорядился Кресснер. — Но расчётам, готовность.
Излишне — тратить гаубичные снаряды на эту дыру, где нет никаких укрытий. Но не расслабляться — на тот крайний случай, если у аборигенов все же окажется что-то серьезнее винтовок.
— Передашь им, — сказал Кресснер Юсуфову, не повышая голоса, — что колодец временно переходит под наш контроль. Всем вооружённым — немедленно сложить оружие на землю и отойти от воды. Женщинам, детям и старикам — тоже. Если прозвучит хоть один выстрел в нашу сторону, оазис будет взят штурмом и зачищен в ноль — так, я слышал, говорят у вас? Переводи точно. Без смягчений.
Юсуфов выслушал, не моргнув.
— И ещё, — добавил Кресснер. — Пусть понимают: это не угроза. Это порядок действий.
Переводчик ушёл вперёд под прикрытием двух автоматчиков, с белой тряпкой на палке — не из гуманности, а чтобы снайперы, если начнется, имели четкий ориентир, "этот — свой".
В оазисе долго не отвечали.
Мужчины стояли у колодца плотной группой. Несколько винтовок поднялись выше. Кресснер видел это даже без бинокля.
Он медленно вынул перчатки и сунул их за ремень.
Если начнут стрелять, думал он, сперва ударят пулемёты, потом бронемашины. Две минуты — а после, войти и добить уцелевших. Но вода окажется в крови, придётся тратить время на очистку, а солдаты потом будут говорить о бойне целую неделю.
Из толпы вышел старик — высокий, худой, с белой бородой и старой винтовкой в руке. Он что-то сказал, резко, зло. Переводчик быстро пересказал:
— Спрашивают, кто вы такие и по какому праву забираете воду. Говорят, колодец их, отцы их пили из него и дети будут пить.
Кресснер ответил сразу:
— Сегодня колодец наш. До вечера. Потом — снова их, если не сделают глупость. Передай.
Юсуфов прокричал ответ — и добавил что-то от себя, судя по многословности.
Ожидание стало почти физическим. Солдаты у пулемётов вспотели не только от жары. На одном из флангов кто-то снял автомат с предохранителя слишком громко. В оазисе мужчины спорили уже открыто. Две женщины утаскивали в сторону мальчишку, который пытался выбежать вперёд. Блеяли козы, время от времени кричали ослы. Только верблюды сносили все молча и терпеливо.
И вдруг, один за другим мужчины начали складывать оружие на землю. Сперва старые ружья. Потом винтовки поновее. Последними — те, кто явно не хотел этого делать, но оглядывался на женщин, детей, скот и на пушки бронемашин, смотревшие прямо в оазис.
Кресснер спросил у Юсуфова — что он им сказал? Тот ответил:
— Что мы — войско Великого Железного Хана. Спешим на битву по Его повелению. И что Железный Хан повелел карать всякого, кто посмеет задержать нас в пути.
— Железная Орда? И это сработало?
— Сами видите.
— Хорошо, — сказал Кресснер. — Отогнать их от колодца. Оружие собрать.
Солдаты пошли цепью, на этот раз уже без особой спешки. Отпихивали слишком упрямых прикладами, отгоняли толпу дальше в тень.
Кресснер взглянул на груду ружей и винтовок. Старьё. Длинные охотничьи стволы. Некоторые даже — кремневые. Хотя есть несколько вполне приличных магазинок. Даже одна почти новая, с хорошим ремнём и чистым затвором.
— Что делать с оружием, господин майор? — спросил фельдфебель.
Как положено. Приставить часового. При попытке захвата оружия — стрелять на поражение. Ну а после — посмотрим.
Кресснер взглянул на туземцев, и на их стадо. Пожалуй, солдатам будет полезен горячий обед. Верблюды, ослы, даже козы — это уж слишком экзотика. А вот куры — очень кстати. Подозвал интенданта, приказал наловить пару десятков, пожирнее. И яйца тоже — в добавку.
-Платить за взятое? — спросил лейтенант.
Кресснер взглянул на него, как на придурка. На советской территории, они покупали на колхозном рынке, или даже прямо возле эшелона — продукты, папиросы, и прочие полезные мелочи, за советские рубли, выданные по курсу, частью "денежного довольствия", как говорили советские. И боже упаси было — что-то взять, не заплатив! Но где это видано — чтобы на вражеской земле, и недружественному населению, платить? Пусть будут довольны, что мы никого не тронем — если конечно, они будут хорошо себя вести.
Через полчаса оазис уже жил по армейскому распорядку. У колодца сменялись люди с вёдрами. Вода шла в бочки, радиаторы, кухни, фляги. Механики полезли в моторные отсеки. Артиллеристы лежали в полосах тени от лафетов. Кто-то умывался до пояса, кто-то брился, кто-то дремал, прикрыв лицо пилоткой. Один унтер-офицер, смеясь, полил себе на голову целое ведро и заорал от счастья. Повар у кухни колдовал над дымящимся котлом, и вкусный запах куриного супа тянулся по оазису почти издевательски. Переводчик сидел на ящике с боеприпасами и жевал сухарь, не глядя на толпу.
Местные — смотрели и ждали.
"Пумы" стояли чуть в стороне, покрытые серой пылью. На позициях, выбранных с расчетом — если местные взбунтуются, прочесать весь оазис перекрестным огнем. Их экипажи проверяли шины, крепления, протирали оптику и вяло переругивались, привычно поглаживая ладонями броню, будто лошадей перед дальним переходом.
Один молодой лейтенант, совсем ещё свежий, из тех, кого в сорок четвёртом не успели бы взять даже в фольксштурм, спросил:
— Господин майор, а если они сейчас бросятся всей толпой?
Кресснер даже не посмотрел на него.
— Значит, будете стрелять.
Лейтенант кивнул слишком быстро.
Молодой. Ещё верит, что любой вопрос имеет один чистый ответ.
Сам Кресснер медленно обходил привал, заложив руки за спину. Он видел местных за кольцом охраны — стариков, женщин, детей. Видел, как они смотрят на ведра, уходящие одно за другим к немецким машинам. Видел, как животные тянут морды к воздуху, где стоял запах воды.
И думал, что цивилизация, по сути, и начинается так: кто-то приходит первым с оружием, картой и приказом — и объявляет, что колодец теперь принадлежит ему. Пусть даже не навсегда — а на сколько потребуется.
Через несколько часов привал был окончен.
Кресснер посмотрел на кучу отобранного оружия. Надо обезопаситься — чтобы никто не мог выстрелить вслед. Тащить с собой — нет смысла. Бросить в колодец? Но следом за нами пойдут и другие колонны — и советские, и Фольксармее. И там будут очень не рады — испорченной воде. Облить бензином и поджечь — дерево сгорит, железо перекалится и потеряет прочность? Жалко горючего.
