Канун трагедии А.О. Чубарьян

Сталин и Жданов торопили Димитрова с написанием ста­тьи, и 25 октября в Кремле состоялась повторная встреча Ста­лина и Жданова с Димитровым, на которой советский лидер опять разъяснял новые теоретические установки. По словам Димитрова, Сталин прямо указал ему: "Мы не будем выступать против правительств, которые за мир" (имея в виду прежде все­го нацистскую Германию), повторив, что не следует помогать Чемберлену10. Он подвел базу под свои рассуждения, заявив, что надо выдвигать только те лозунги, которые соответствуют нынешнему моменту. Стремясь подкрепить свои позиции, Ста­лин подверг критике позицию большевиков во время Первой мировой войны, когда ставился лозунг превращения войны им­периалистической в войну гражданскую. Он особенно акцен­тировал внимание на необходимость консолидации с СССР, подразумевая прежде всего поддержку новой советской линии в отношении Германии.

Сталин повторил этот тезис на обеде в Кремле после парада и демонстрации на Красной площади 7 ноября 1939 г. Он опять обратился к событиям Первой мировой войны, заявив, что и то­гда лозунг превращения империалистической войны в войну гражданскую подходил только для России, а не для европей­ских стран. Характеризуя современную ситуацию, Сталин зая­вил, что "мелкобуржуазные националисты" в Германии (види­мо, он имел в виду национал-социалистов) проявляют гибкость и способность на крутой поворот, они не связаны с капитали­стическими традициями в отличие от буржуазных руководите­лей типа Чемберлена. Он призвал не держаться за прежде уста­новленные правила и рутину, а вносить новые, что диктуется изменившимися условиями11. Таким образом советское руко­водство стремилось теоретически обосновать свой внешнепо­литический поворот и заставить принять его коммунистиче­ское движение, прежде всего в странах Европы.

Если беседы Сталина с Димитровым, его замечания по по­воду позиции Коминтерна были рассчитаны на внешний мир, то доклад Молотова на заседании Верховного Совета 31 октяб­ря делался главным образом для внутреннего потребления. Из­лагая внешнеполитические итоги деятельности Советского Со­юза в сентябре — октябре 1939 г. и высоко оценивая дружбу с Германией и сотрудничество с ней на прочной базе взаимных интересов, в том числе и после подписания договора о дружбе и границах от 28 сентября, Молотов столь же высоко оценил со­ветские акции в отношении Польши, договора с Прибалтий­скими странами.

Но глава советского правительства и народный комиссар по иностранным делам на этом не остановился. Он фактически до­словно повторил сталинские слова, сказанные во время бесед с Димитровым, в частности и такие: "Старые формулы явно уста­рели и теперь неприменимы"12.

Он заявил, что понятия "агрессия" и "агрессор" приобрели новый смысл и что Германия стремится к скорейшему оконча­нию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовав­шие против агрессии, выступают за продолжение войны и про­тив заключения мира. И далее он резко осуждал действия Англии и Франции в защиту Польши и т.п.

Однако глава советского правительства и на этом не оста­новился. Он обратился к идеологическим проблемам и обви­нил правящие круги Англии и Франции в объявлении чего-то вроде "идеологической войны" против гитлеризма (напоми­нающей старые религиозные войны). "Но такого рода война не имеет для себя никакого оправдания... Идеологию гитле­ризма, — заявил Молотов, — как и всякую другую идеологи­ческую систему, можно признавать или отрицать, это — дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идео­логию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с ней вой­ной"13.

Этот пассаж советского наркома, конечно, свидетельство­вал о многом. В своем стремлении оправдать внешнеполитиче­ский поворот, советские лидеры перешли границы. Глава пра­вительства и дипломатического ведомства мог защищать под­писание договора и внешнеполитические акции, но брать на себя функцию защиты гитлеризма как идеологии было не про­сто бессмысленно и непонятно, но и крайне вредно для самого Советского Союза.

Прежде всего напомним, что за две недели до этого, объяс­няя ввод советских войск в Польшу, Молотов настаивал на со­ветской политике нейтралитета, а теперь он взялся защищать гитлеровскую идеологию, которую СССР клеймил по всем линиям и осуждал на всех уровнях в течение многих лет. Оп­равданием гитлеровской идеологии советские руководители словно нарочито противопоставляли себя всему миру и обще­ственности стран Европы и других континентов. А главное, в этом не было никакой необходимости для конкретной совет­ской политики.

Трудно найти этому какое-либо рациональное объяснение, тем более, что в идеологии нацистского руководства не про­изошло такой же перемены. Конечно, из печатных изданий и в официальных речах исчезли все антисоветские и антибольше­вистские клише и обвинения, но не появилось и прославление идеологической доктрины большевизма. А если такие намеки и были, то как желание "подыграть" тональности, появившейся в советской пропаганде.

По линии Коминтерна в течение октября 1939 — пример­но мая 1940 г. компартиям постоянно давались рекомендации поддерживать советские внешнеполитические акции, в том числе и позицию СССР во время зимней войны с Финлянди­ей. Наиболее болезненным результатом были указания Ко­минтерна германской компартии. В конце декабря 1939 г. ру­ководство Коминтерна направило свои соображения о "Поли­тической платформе КП Германии", отметив, что в Германии сложились два фронта. Один — фронт господствующего ре­жима, заключившего договор о дружбе с Советским Союзом (хотя и не гарантирующий последовательную дружбу с СССР), и второй — включающий некоторые круги буржуа­зии, часть католических и социал-демократических кругов. Этот фронт направлен непосредственно против пакта и про­тив дружбы с СССР и идет "в услужение к англо-французско­му военному блоку, выступая и против германского народа и против Советского Союза"14. Компартии Германии предлага­лось прекратить борьбу против нацистского режима, а высту­пать против тех сил (по большей части умеренных кругов), ко­торые ориентировались на англо-французский блок. Следуя этим указаниям, германские коммунисты должны были отка­заться от борьбы с теми, кто организовал травлю и преследо­вания коммунистов, кто арестовал многие тысячи активистов КПГ и держал в тюрьме генерального секретаря КПГ Э. Тель­мана.

Таким образом, в своем стремлении задобрить Гитлера и доказать ему свою дружбу и лояльность советские лидеры были готовы даже пожертвовать делом германских коммуни­стов. Москва как бы расчищала для нацистского режима поле и вне и внутри страны, облегчая ему реализацию своей програм­мы подавления демократических сил в Германии и пропаганды идей мирового господства.

Завершая вопрос о международно-политической сфере, от­метим, что крайне жесткую критику советские лидеры обру­шили на деятелей социал-демократии. В статье "Война и рабо­чий класс", которую Сталин редактировал, Г. Димитров посвя­тил специальный раздел разоблачению деятельности II Интер­национала, в том числе и за прошлые прегрешения15. Главный вывод автора статьи был высказан предельно откровенно: "У коммунистов не может быть никакого единого фронта с теми, кто находится в общем фронте с империалистами и поддержи­вает преступную антинародную войну"16. В редакционной ста­тье "Коммунистического Интернационала" № 5 за 1940 г. снова звучит крайне резкое по тону осуждение "вожаков социал-де— мократии"17.

В общую критику социал-демократии включился и В.М. Молотов. В своем докладе на заседании Верховного Сове­та СССР 29 марта 1940 г. он в свойственном для него стиле зая­вил: «В яростном вое врагов Советского Союза все время выде­лялись визгливые голоса проституированных "социалистов" из II Интернационала... лакеев капитала, продавших себя поджи­гателям войны»18.

Таким образом, руководство Советского Союза и Комин­терна вернулись к практике начала 30-х годов, когда социал-де­мократия была объявлена "социал-фашизмом". Ирония судьбы состояла в том, что на этот раз ее обвиняли уже не в пособниче­стве немецкому фашизму, а в том, что она призывала к борьбе с этим самым германским фашизмом, который превратился из главного врага в партнера Советского Союза.

Как известно, роспуск Коминтерна произошел в других ус­ловиях в 1943 г., но его действия начиная с осени 1939 г. во мно­гом дискредитировали эту организацию в глазах мировой об­щественности и коммунистического движения и в значитель­ной степени способствовали прекращению ее существования.

* * *

Все перечисленные выше мероприятия были обращены на международную сферу, но существенный идеологический по­ворот произошел и внутри Советского Союза.

Буквально через несколько дней после подписания совет­ско-германского договора в центральных советских газетах по­явились первые комментарии, которые уже содержали непро­зрачные намеки на "дружбу народов СССР и Германии". 31 ав­густа, выступая на внеочередной сессии Верховного Совета, Молотов заявил, что ранее "были некоторые близорукие лю­ди", которые увлекались "упрощенной антифашистской агита­цией"19. Это был явный знак к переменам не только во внешне­политической, но и в идеологической сфере. Российский исто­рик В.А. Невежин приводит реакцию писателя И.Г. Эренбурга: эти слова Молотова «меня резанули. В ту зиму мне пришлось обзавестись очками, но признать себя "близоруким" я не мог: свежи были картины испанской войны; фашизм оставался для меня главным врагом»20.

Слова, брошенные Молотовым как бы вскользь, были не­случайными. Как показали дальнейшие события, советские ли­деры намечали резкий поворот во всей системе "пропаганды и агитации". Они осознавали, что этот поворот вызовет непони­мание у многих советских людей, поэтому-то и начиналась арт­подготовка к смене идеологических ориентиров.

Даже западные деятели, в том числе и германские, отмеча­ли замешательство в различных кругах советской обществен­ности. Об этом сообщал в Берлин германский посол Ф. Шулен­бург 6 сентября 1939 г.: изменения советской политики "после нескольких лет пропаганды именно против германских агрес­соров все-таки не очень хорошо понимаются населением"21. Об этом же писали многие зарубежные дипломаты и журнали­сты. А. Верт констатировал, что "миллионы русских были про­сто шокированы случившимся"22. При этом речь шла и о самом факте подписания договора, и о том пропагандистском фоне, который его сопровождал.

В условиях советской действительности, когда на собрани­ях и митингах принимались, как правило, решения, одобряю­щие советскую политику, в том числе и заключение договора с Германией, казалось, не могло быть и речи о какой-либо крити­ке действий советских властей. И в этом плане чрезвычайно интересны находящиеся в РГАСПИ подборки писем трудящих­ся в адрес Молотова, в которых в том числе шла речь и об оцен­ках пакта с Германией. Разумеется, для Молотова отобрали особо интересные письма, а не обычное восхваление советской политики.

Приведем лишь некоторые из писем. 24 августа 1939 г. не­кая Родина в письме к Молотову писала по поводу советско— германского пакта:

«Договор краткий, но содержательный, но меня удивляет, почему не предусмотрен следующий пункт: "При нарушении странами ст. I, II и ГУ договор расторгается автоматически со дня установления прямо­го или косвенного его нарушения, так как всем известно, что Герма­ния по своей дурной "привычке" использует малейшую недоговорен­ность»23.

Еще более определенно высказывается рабочий из Набе­режных Челнов Ст.И. Панфилов, который писал Молотову 28 августа:

«Договор о ненападении можно еще (условно) приветствовать, как некое болеутоляющее и обнадеживающее. О практической же пользе для нас судить подождем: не бросит ли Гитлер в нужную ему минуту этот договор в мусорный ящик, как ничего не стоящий клочок бумаги, что он неоднократно проделывал с другими, и не будет ничего удивительного, если он это проделает также и с нами. Вспомните-ка покойного Козьму Пруткову, говорившего: "Единожды солгавши, кто тебе поверит! Ломаный грош — вот цена словам таких людей, как герр Гитлер и К0.

А вот торгово-кредитное соглашение — это особая статья. Я лично думаю (более, уверен!), что этим соглашением мы поможем фашист­ской Германии пережить трудную для нее минуту, предоставляя ей кредит в 200 млн марок, может быть, для закупки военного сырья. Не помогать изворачиваться, да точить на нас нож надо, а бойкотировать, блокировать фашистских каннибалов, отгородиться от них китайской стеной, рвами, колючей проволокой, рогатками, волчьими ямами. Пусть жарятся в собственном (арийском) соку. А помогать им спрыг­нуть с горячей сковороды — не в наших интересах. Наоборот! Нуж­ное же нам машинное оборудование, полагаю, могут поставить нам не хуже и не дороже, другие страны, а не только Германия.

Вот почему я отношусь к торгово-кредитному соглашению с фа­шистской Германией отрицательно и против его заключения протес­тую. Никаких подобных сделок ни с Германией, ни с Японией, ни с Италией, пока там власть в руках теперешних каннибалов! Бойкот им и эмбарго»24.

Панфилов призывал "выгнать японцев со всего Дальнево­сточного края и ликвидировать все японские концессии на Са­халине"25.

Мастер завода "Компрессор" Петров в письме, посланном после начала польского похода 19 сентября 1939 г., выражает недовольство тем, что у немцев остается часть Украины и Бело­руссии, которые "Гитлер прибрал к рукам". Автор требует включения в СССР всей Галиции и Белоруссии и городов Кра­кова, Люблина, Брест-Литовска, Белостока, Гродно, Вильно26. Ничего не зная о секретном протоколе к пакту, автор письма призывает присоединить к СССР Бессарабию и освободить "наших братьев по крови в Финляндии"27. "Мнение всех, — пи­шет Петров, — Прибалтика должна быть наша, пусть Прибал­тийские государства войдут в качестве равноправных респуб­лик в нашу семью. Не надо забывать, что много крови пролито русской за прорубание окна в Европу. Бессарабия также наша. Ждать нечего, если надо — все пойдут в большой бой"28. Автор письма просит Молотова, чтобы генштаб подробнее сообщал о боях Красной Армии, о реакции на наши шаги Англии, Фран­ции и США29.

Любопытно, что все это писалось 19 сентября, т.е. до пере­говоров и заключения договоров со странами Прибалтики.

Комсомолец Полканов из Курска 21 сентября своеобразно откликнулся на советско-германский пакт, призывая Молотова сказать Гитлеру: "Если он согласен быть во всех отношениях с Советским Союзом, то надо предложить ему стать коммуни­стом. Ибо так или иначе земной шар должен быть в два цвета, вода — в синий, а земля — в красный"30.