Болгары, как и другие балканские народы, использовали предоставленные режимом танзимата возможности для укрепления своих экономических и культурных позиций. Но это рассматривалось не как способ сделать существование сносным и даже равноправным в реформированной султанской державы, а как ступень в освобождении от ее власти. Благие намерения сераля и канцелярии великого визиря увядали на длинном пути претворения их в жизнь, наталкиваясь на произвол и казнокрадство пашей, ортодоксальную непримиримость духовенства, фанатизм мусульманских низов. В реформирование империи православное население не верило. Всегда существовавшее религиозное размежевание стало обретать черты цивилизационной отчужденности. Образованная и мыслящая элита балканского общества усматривала путь к обновлению в том, что тогда называлось европеизацией и модернизацией. Наличие связанных с османской системой управления социальных групп (фанариоты, часть высшего греческого духовенства, компрадорская буржуазия, те же чорбаджии в Болгарии), стоявших на позициях приспособления и компромисса, не меняло общей картины балканского Возрождения.
Имели место и случаи региональной исключительности. К ним относилась прежде всего Албания. Традиционно все три населявшие ее общины — мусульмане, православные и католики — жили в мире и согласии. Религиозной нетерпимости социум не знал, сознание этнической общности превалировало над расхождениями в вере. В политической жизни доминировали феодалы-мусульмане, влиятельные в турецком государственном аппарате и в армии, нередко достигавшие высших ступеней служебной иерархии. Знаменем времени, показателем кризиса служило появление очагов сепаратизма, таких, как Янинский и Шкодринский пашалыки. Албанцем был и египетский властитель Мухаммед Али. Разгром и убийство Али-паши Тепелены, усмирение рода Бушати не принесли «успокоения». В населенные албанцами районы были присланы турецкие чиновники, не знавшие местных условий и посягнувшие на власть влиятельных феодальных семей. Отмена военно-феодальной системы ударила по их интересам: они лишались административных и финансовых функций, в первую очередь права собирать налоги. Численно преобладавшее мусульманское население восприняло танзимат как «гяурскую затею», посягательство на образ жизни, освященный Кораном и шариатом. Нужен был лишь повод, чтобы скопившееся недовольство вспыхнуло огнем восстания. Таковым стала попытка провести в Северной Албании рекрутский набор (1835), — раньше же немаловажным источником дохода для молодежи являлось наемничество. Беги подняли народ на вооруженное сопротивление, которое было с трудом подавлено, а сам набор отменен. Оппозиция реформам продолжалась и в дальнейшем, их внедрение в жизнь сопровождалось утяжелением налогов и осуществлялось алчными мздоимцами-чиновниками. В 40-е годы локальные восстания прокатились по Южной Албании. Давать им однозначно негативную оценку как оппозиции «справа», против прогрессивного по своей сути курса, за сохранение родной старины и застоя, все же нельзя. Албанская историография относит к этому времени начало национального Возрождения. Росли чувства этнической общности, наличия специфического круга интересов, своего «я» в экономике, политике и культуре. В 1836 г. Наум Векильхарджи (1797—1866) обратился к соотечественникам с «Энцикликой», в которой призывал бороться за развитие родного языка и просвещения на нем. Позднее он издал албанский букварь на основе славянского алфавита, получивший широкое распространение в стране. В Корче ремесленники, торговцы, немногие еще представители интеллигенции собрали средства на открытие первой школы с преподаванием на родном языке и типографии. Дружными усилиями турецких чиновников и греческого духовенства план был сорван, и все же попытка оторваться от османской пуповины была налицо.
В Греции 30-40-е годы прошли под знаком становления государственности. Тяжелые неудачи на последних этапах революции убедили ее руководителей, что без прочной опоры на «великие» державы восстание обречено на провал. Пришлось им умерять свою программу, отказаться от объединения всех этнических земель, расстаться с республиканскими мечтаниями: ни самодержавие, ни режим Реставрации во Франции, ни британский кабинет, которым они вручили свою судьбу, не стали бы утверждать Эллинскую республику. В греческом обществе образовались три партии — «русская», «английская» и «французская». Временным президентом страны в 1827 г. стал Иоанн Каподистрия, человек выдающихся дарований, корфиот по происхождению, приглашенный Александром I на дипломатическую службу и достигший высокого поста статс-секретаря. Его избрание отразило надежду на помощь России, что и оправдалось. Но ориентация Каподистрии на Петербург вызвала недовольство прозападных кругов, и в 1831 г. он пал жертвой покушения. Раздававшиеся из Зимнего дворца предостережения против опасностей конституционализма, «демагогии», либерализма отнюдь не способствовали росту российского престижа. Политическую битву за влияние в Греции царские сановники проиграли.
Лондонские совещания о государственном устройстве Греции проходили в обстановке резких столкновений. Британцы, оберегавшие Порту от излишних, по их мнению, потерь, настояли на проведении границы по линии Волос-Арта, предоставив Греции лишь южную часть Балканского полуострова. Она была объявлена независимым королевством (3 февраля 1830 г.), на трон пригласили 17-летнего баварского принца Оттона из династии Виттельсбахов, слывшей фи-лэллинской. Николай I страстно желал перехода Оттона в православие; хлопотами занялась несколько странная для такого богоугодного дела дипломатическая троица — лютеранин Х. А. Ливен, католик А. А. Матушевич и носитель совсем уж экзотического для России англиканства К. В. Нессельроде. Естественно, ничего у них не вышло.
Оттон прибыл в Афины на британском военном корабле, снабженный деньгами в виде займа от трех держав и сопровождаемый трехтысячным отрядом баварцев, чтобы бушевавшие в стране страсти не переросли в гражданскую войну. Началось «баварское правление»; министерские посты заяли привезенные королем с родины и не знавшие ни местных условий, ни традиций немцы. Царю пришлось скоро убедиться, что в его услугах больше не нуждаются. Король не пожелал даже лично принять явившегося к нему с прощальным визитом российского адмирала Л. М. Гейдена, отправив к заслуженному флотоводцу, участнику Нава-ринского сражения своего адъютанта.
Возмужав, Оттон стал проявлять все признаки склонности к личной власти. Принять православие он так и не пожелал, его брак с принцессой Амелией оказался бездетным, вопрос о религии наследника отпал сам собой. В стране росло недовольство авторитарным правлением Оттона и его баварских ставленников. Земли османских феодалов после провозглашения независимости перешли к государству, лишь часть их распределили среди крестьян. Деревня требовала земли, отстраненная от власти национальная буржуазия находилась в оппозиции к режиму. 14 сентября 1843 г. восстал афинский гарнизон под лозунгом устранения министров-баварцев и демократизации государственного строя. Движение увенчалось успехом: министры получили отставку, баварские полки отправлены на родину, Национальное собрание приняло новую конституцию, установившую двухпалатный парламент, цензовую избирательную систему и ответственность министров перед парламентом.
В обществе не проходила боль в связи с ущербным для него решением территориального вопроса: бóльшая часть греков жили вне пределов королевства. В 1844 г. И. Коллетис выступил в парламенте с речью, сформулировав в ней «великую («мегали») идею»: королевство — лишь малая и самая бедная часть Греции; Греция — везде, где живут греки.
«Мегали идея» прочно вошла в национальное сознание; прогрессивное в основе своей требование объединения национальных земель в «мегалистском варианте» несло в себе зародыш шовинизма, ибо заключало посягательство на территории с уже давно смешанным, а то и чужеродным по преимуществу населением.
Провозглашение «мегали идеи» вызвало тревогу у защитников доктрины статус-кво. Самый именитый из них британский министр иностранных дел Г. Дж. Пальмерстон сравнивал Коллетиса с Али-пашой Янинским. Недовольство возросло в связи с начавшимся на Ионических островах (тогда колонии Великобритании) движением за присоединение к Греции. Нужен был лишь повод для разжигания конфликта. Пальмерстон раздул до международного масштаба досадный, но в сущности смехотворно мелкий инцидент.
На пасху 1847 г. толпа афинян ворвалась в дом португальского еврея Д. Пачифико; была поломана кое-какая мебель, исчезли 15 книг, сам хозяин с семьей не пострадал. Он оценил свои потери в 50 ф. ст. Но тут обнаружилось, что Пачифико родился на острове Гибралтар и, стало быть, являлся подданным британской короны. Ободренный Пачифико увеличил свои претензии более чем в 100 раз. Британский Форин оффис добавил к его иску еще пять дел, а адмиралтейство направило в эгейские воды грозную эскадру — 14 кораблей, 730 пушек, 8 тыс. матросов и солдат на борту. Начались блокада берегов, захват судов в «возмещение» убытков. К. В. Нессельроде и его французский коллега уговаривали Пальмерстона прекратить разбой и не обходиться столь жестоко с маленькой покровительствуемой страной, но без малейшего эффекта. В Афинах начались перебои со снабжением, цены поползли вверх, и греки сдались.
Парламент устроил Пальмерстону триумф. Члены палаты общин излили свои греко— и русофобские чувства: «поддельная греческая монархия» — всего лишь русская марионетка, которую надо поставить на место, а заодно положить конец «иезуитским маневрам московских крючкотворцев» (это о Нессельроде) и дать отпор «казачьему господству». Пальмерстон витийствовал ночь напролет, представив Грецию в столь мрачном свете, что оставалось лишь изумляться голубиной кротости правительства ее величества, молча сносившего все инсинуации. Воздав славу британской демократии, он заверил, что каждый подданный короны может полагаться на «британское око и твердую руку».
Добившись капитуляции Афин по всей линии, Пальмерстон смягчился; претензии были снижены более чем в 100 раз. Греция притихла — ей было не до усвоения уроков 1848 г.
В начале 30-х годов Дунайскими княжествами управляла русская администрация во главе с просвещенным вельможей П. Д. Киселевым, смолоду близким к декабристам. Пришлось преодолевать последствия военной разрухи, бороться с эпидемией чумы. Сражение с «черной смертью» способствовало созданию медицинской службы и сети карантинов. Произошла отмена внутренних таможен, введена свобода торговли с зарубежьем, воссозданы национальные вооруженные силы, в 1831—1832 гг. приняты почти идентичные для двух княжеств «Органические регламенты» — конституционные акты, определявшие государственный и административный строй, правопорядок, аграрные отношения и положение разных классов в обществе. По ним вводился принцип разделения властей, учреждались министерства, прокуратура и адвокатура, полиция, ранее содержавшая себя сама за счет поборов с населения, переводилась на жалованье, провозглашалось право купечества на предпринимательство.
Но «регламенты» несли в себе зерно собственной гибели, причем быстрой. Они были составлены комиссиями из «великих бояр», сочетавших в своем лице крупных землевладельцев и высшее служебное сословие. Крестьянские наделы по «регламентам» сокращались, а барщина и оброк увеличивались, причем в такой степени, что это побудило Карла Маркса назвать аграрные разделы «регламентов» «кодексом барщинных работ». Маркс, однако, не принял во внимание изменение формы присвоения феодальной ренты: раньше она взималась главным образом централизованно, в виде налогов в казну и оттуда боярам как служилому сословию; по «регламентам» бояре стали получать ее непосредственно как помещики. Положение крестьян действительно ухудшилось, хотя и не в столь со-крушающе мрачной степени.
Но и при сохранении феодальных основ упорядочение государственного строя и проведение реформ обеспечили вступление Молдавии и Валахии в полосу подъема. Посевные площади выросли за десятилетие соответственно в полтора и два раза, бурно рос вывоз зерна за рубеж. Увеличивалось ремесленное производство, появились первые мануфактуры и фабрики. Но торговая буржуазия продолжала оставаться слабой, в социальной жизни и политике безраздельно доминировали помещики; статус крупного землевладельца традиционно оставался престижным, и нувориши стремились сблизиться с ними и влиться в ряды «благородных».
Ослабление уз зависимости от Порты, фактическая полная внутренняя самостоятельность и быстрый хозяйственный подъем сопровождались расцветом культуры и рождением национальной интеллигенции. Выходили газеты, ширилась сеть учебных заведений с преподаванием на родном языке (раньше преобладали «греческие» школы). В Яссах и Бухаресте открылись «академии» — очаги высшего образования, предшественники университетов. Шел активный поиск материалов в архивах, издавались летописи. «Образ прошлого», слава предков, сражавшихся с турецкими завоевателями, пробуждали стремление к полному освобождению. Литература приобрела антифеодальную направленность и выдвинула такие крупные имена, как В. Александри, А. Руссо, Ч. Боллиак. Молодежь устремилась в поисках знаний за рубеж, причем в отличие от славян путь молодых румын лежал не в Москву и Петербург, а в Гейдельберг, Берлин, Брюссель и прежде всего в Париж. «Латинская сестра» — Франция пользовалась ореолом светоча просвещения, сокровищницы прогрессивных идей. «Дома» ревнители латинского происхождения румын приступили к изгнанию из языка давно и прочно вошедших в его состав слов славянского корня, начался поход против кириллицы, которая к тому времени уже 300 лет исправно обслуживала письменность.
Политическая жизнь протекала бурно, хотя в нее вовлекался лишь малый процент грамотных жителей. Ссорились все со всеми: князья — с крупным боярством, последнее — с мелким, зарождавшееся демократическое движение выступало против боярской привилегии на власть и освобождение от налогов. Посаженные на престолы по соглашению между Стамбулом и Петербургом господари осуществляли управление в интересах окружавшей их камарильи, раздавая теплые местечки в органах власти, закрывая глаза на взяточничество и произвол и лихоимствуя сами. Особенно отличался молдавский князь Михаил Стурдза, смолоду подвизавшийся на ниве просвещения, но превратившийся на троне в лихоимца и деспота, который устроил широкую распродажу боярских званий. Поскольку самодержавие опиралось в княжествах на консервативное боярство и господарей, оппозиция приняла политический характер, ее стали называть «национальной партией», видеть в ней радетеля государственных интересов, а царизм рассматривать как своего рода гаранта полуфеодальных прогнивших устоев, режима привилегий и злоупотреблений. Экономический подъем не мог быть длительным на «боярской основе»; примитивная обработка земли требовала введения в оборот все новых площадей, и уже в 60-е годы их стало не хватать, крестьянство бедствовало, налаженная кредитная система отсутствовала, о банках имели лишь отдаленное представление, на рынке циркулировало 70 видов монет; утопической оказалась надежда на проведение буржуазных реформ силами крупных феодалов. Восторженно принятые «Органические регламенты» превратились в объект резкой критики. Графа П. Д. Киселева при его отъезде из Бухареста провожала восторженная толпа, его именем назвали красивейшую улицу валашской столицы. А через 10 лет на официальную Россию стали смотреть как на злейшего врага.
