Тезисы к годовщине “воссоединения” утвердил в Москве ЦК КПСС. Они звучали так:
Навеки связав свою судьбу с братским русским народом, украинский народ спас себя от иноземного порабощения и обеспечил возможность своего национального развития. Вместе с тем воссоединение Украины с Россией во многом способствовало укреплению Российского государства и подъему его международного авторитета. В совместной борьбе против общих врагов — царизма, крепостников и капиталистов, а также против иноземных захватчиков росла и крепла дружба трудящихся России и Украины2.
Так событие, в 1920-е годы осужденное советскими историками как абсолютное зло из-за его роли в укреплении царизма, затем ставшее меньшим злом в дискурсе русского этатизма 1930-х годов, теперь было объявлено совершенным благом. Цари, приобретая новые земли, невольно укрепляли связи русских и нерусских трудящихся. Советской пропаганде удалось совершить невозможное: русский имперский национализм предреволюционной эпохи смог использовать классовый подход для оправдания своего возрождения в СССР.
Юбилейные торжества сопровождались щедрым подарком московского руководства от имени одного братского народа другому: Крымский полуостров из юрисдикции РСФСР был передан в юрисдикцию Украинской ССР. В символическом смысле передача должна была показать уровень доверия, существовавший между двумя народами. С практической точки зрения это означало, что московские власти не воспринимали всерьез различия между ними и считали, что этнокультурные явления могут и должны быть подчинены административным и экономическим соображениям. Крым, с трудом восстанавливавший хозяйство после разрушений во время войны, а также депортации в 1944 году крымских татар, выигрывал от административной интеграции с материковой республикой, из которой получал большую часть своих промышленных и сельскохозяйственных ресурсов.
Официальное празднование русско-украинского единства содержало и элемент славянского сговора против неславянских народов. Москва, не позволив крымским татарам вернуться на родину, вовлекла в незаконную депортацию и дискриминацию этнического меньшинства не только Россию, но и Украину. Более того, Москва объявила юбилей важным событием не только для русских и украинцев, но и для других советских народов. А исторический очерк российско-украинских отношений, представленный в “Тезисах”, стал образцом для изображения отношений России с другими советскими народами до крушения Советского Союза.
Неофициальный статус Украины отныне был повышен до уровня второй по значимости советской республики. Хрущев, де-факто более десяти лет бывший “вице-королем” Украины, рассчитывал на своих украинских приближенных, чтобы завоевать, а затем и укрепить свое положение единственного лидера Советского Союза. Окончательно разгромив оппозицию летом 1957 года, он стал приглашать в Москву украинские кадры и продвигать их. Алексей Кириченко, первый секретарь ЦК Компартии Украины, де-факто стал вторым секретарем ЦК в Москве; Николай Подгорный был назначен секретарем московского ЦК после отстранения Кириченко; Леонид Брежнев, бывший руководитель партии в Днепропетровской области, стал председателем президиума Верховного Совета СССР.
К началу 1960-х годов украинская партийная верхушка стала младшим партнером русской элиты в управлении советской империей. Поскольку правило Берии, согласно которому первый секретарь партии в союзной республике должен принадлежать к титульной национальности, осталось в силе, Москва посылала своих людей на должности вторых секретарей в республиках. Украинские партийные чиновники стали представителями Центра в неславянских республиках наряду с русскими, а на самой Украине второй секретарь назначался из местных.
Секретный доклад Хрущева на XX съезде КПСС в феврале 1956 года положил начало крупной кампании по пересмотру сталинского наследия во всех аспектах жизни общества. Сталина обвинили в создании и развитии культа личности, травле верных советских кадров внутри партии и Красной армии. Преследование национальных меньшинств не упоминалось и не признавались публично, но на практике Советский Союз при Хрущеве сделал шаги в сторону реабилитации не только отдельных людей, но и целых народов, “наказанных” Сталиным во время войны. В 1957 году Хрущев восстановил или, лучше сказать, заново сформировал Кабардино-Балкарскую, Калмыцкую и Чечено-Ингушскую автономные республики в составе РСФСР, позволив меньшинствам, которых Сталин депортировал по обвинению в сотрудничестве с немцами, вернуться на исконные земли. Реабилитация была частичной: ни немцам, ни корейцам, ни крымским татарам вернуться не разрешили, хотя власти значительно ослабили надзор над их поселениями в ссылке.
Хрущев и его сторонники пытались найти баланс между наследием сталинизма и тем, что они называли возвращением к ленинским заветам: на деле — к практикам 1920-х годов. Одной из инициатив Хрущева, глубоко укоренившихся в политике того периода, была антирелигиозная кампания, начатая в конце 1950-х. Во время войны Сталин прекратил открыто преследовать верующих, сохранив строгий контроль над религиозными организациями. От этих перемен прежде всего выиграла Русская православная церковь, ставшая агентом государства в процессах русификации и советизации западных окраин. В 1946 году Сталин ликвидировал Украинскую грекокатолическую (бывшую униатскую) церковь в Галиции, следуя русской имперской модели “воссоединения” униатов с Русской православной церковью. Как и в XIX веке, русские, украинцы и белорусы были объединены в единой Русской церкви. Впрочем, официально ликвидацию проводили под лозунгом воссоединения украинского народа в территориальном и культурном смыслах: большинство украинцев традиционно были православными.
Хрущев, не преминувший использовать Русскую православную церковь как инструмент международной политики, позволил ее представителям присоединиться к Всемирному совету церквей и даже присутствовать на Втором Ватиканском соборе в качестве наблюдателей, но не видел в церкви особой пользы для внутренних дел страны. В 1961 году главной целью партии на ближайшие 20 лет он объявил создание материально-технической базы для построения коммунистического общества. В ожидании наступления коммунизма — пролетарского рая на земле, — который, по сути, был новой квазирелигией, правительство не собиралось терпеть соперничества в области веры. Хрущев пообещал показать по телевизору последнего верующего в СССР — так проявлялась светская уверенность в силе секулярного прогресса, способного сокрушить веру в сверхъестественное. В результате антирелигиозного рвения Хрущева в стране была закрыта половина всех православных приходов. Из 47 православных монастырей продолжили действовать только 16. Особенно жесткие меры были приняты против протестантских групп баптистов и пятидесятников, которые отказались уступить давлению и ушли в подполье.
Антирелигиозная кампания нанесла жестокий удар по религиозной составляющей традиционной русской идентичности, к которой во времена позднего сталинизма относились терпимо. Неожиданным следствием этого стало увеличение влияния украинского духовенства в Русской православной церкви. В то время как власти массово закрывали православные церкви в традиционно православных регионах России, Украины и Белоруссии, на Западной Украине они были намного более осторожны: здесь чрезмерное давление вполне могло заставить верующих отойти от русского православия, подконтрольного властям, и присоединиться к “националистической” Украинской грекокатолической церкви, ушедшей “в катакомбы”. Из примерно восьми тысяч приходов Русской православной церкви, переживших гонения Хрущева, большинство располагались на Украине, в прежде униатских областях республики.
Никогда еще Русская православная церковь не была столь “униатской” или этнически украинской, как в годы правления Хрущева. В XVIII веке большую часть Русской православной церкви возглавляли украинские епископы. Теперь украинцы также составляли большинство верующих. Казалось, никто не волновался о том, как это может отразиться на национальной политике. В конце концов, мало кто из руководства видел какое-либо будущее для церкви, в том числе и для нерусских народов, в новом коммунистическом обществе, которое строили Хрущев и его соратники.
1961 год стал кульминацией политической карьеры Хрущева. Его власть на вершине советской пирамиды казалась непоколебимой. Он имел достаточно влияния, чтобы вынести тело Сталина из мавзолея и изменить название Сталинграда на Волгоград. В апреле 1961 года Советский Союз отправил в космос Юрия Гагарина, первого в мире космонавта. Советы опередили Америку в космической гонке, и теперь никто не сомневался, что советские ракеты могут угрожать американцам и на земле. Да, ближайшие экономические планы выполнялись не без труда, засухи пагубно сказывались на сельском хозяйстве, но в общем экономика росла — причем довольно стабильно, по крайней мере на значительные 5 % в год, и будущее виделось в радужном свете.
Хрущев воспользовался случаем и на XXII съезде партии, собравшемся в октябре 1961 года, объявил о масштабной программе преобразований в советском обществе, над которой он и его приближенные работали несколько предыдущих лет. Программа завершалась потрясающим обещанием: “Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!”3 Хрущев пообещал стране и миру, что через 20 лет советское правительство завершит создание материально-технической базы коммунизма и заложит основы коммунистического общества. Согласно марксистской догме, при коммунизме исчезнут любые национальные различия. В 1929 году Сталин отказался от требования немедленного слияния национальностей, обозначив, что различия между народами при социализме должны сохраниться. Но теперь, когда социализму ничто не мешало, а до коммунизма было рукой подать, не было никаких причин поддерживать различия между советскими народами. Во всяком случае, их слияние следовало ускорить.
Новая партийная программа полностью отразила этот новый подход к национальному вопросу, хотя провозглашала свободное развитие и даже расцвет народов в СССР. С трибуны партийного съезда Хрущев объявил:
В СССР сложилась новая историческая общность людей различных национальностей, имеющих общие характерные черты, — советский народ. Они имеют общую социалистическую Родину — СССР, общую экономическую базу — социалистическое хозяйство, общую социально-классовую структуру, общее мировоззрение — марксизм-ленинизм, общую цель — построение коммунизма, много общих черт в духовном облике, в психологии4.
Концепция советского народа сама по себе не была чем-то новым: Николай Бухарин отстаивал ее в 1930-х годах, и сам Сталин часто использовал этот термин, — но теперь ожидалось, что через несколько десятилетий советский народ поглотит все другие народы страны.
Хрущев отошел от сталинских воззрений, в рамках которых народ определялся главным образом через общий язык, культуру и территорию. Государство, экономика, класс и идеология — такими были отличительные признаки новой советской нации. Хотя партийная программа обещала защищать и развивать языки народов СССР, на деле не было никакой альтернативы созданию нового советского народа на основе русского языка и русской культуры. Программа отразила этот факт, указав не на будущее, а на сложившуюся ситуацию:
Происходящий в жизни процесс добровольного изучения, наряду с родным языком, русского языка имеет положительное значение, так как это содействует взаимному обмену опытом и приобщению каждой нации и народности к культурным достижениям всех других народов СССР и к мировой культуре. Русский язык фактически стал общим языком межнационального общения и сотрудничества всех народов СССР5.
Нечто большее, чем просто вера в наступление коммунизма и идеологический пыл, было в понимании Хрущевым концепции советского народа. Некоторые исследователи делят хрущевскую национальную политику на два периода. До 1957 года, еще не укрепив свою власть в Москве, Хрущев умиротворял республиканские элиты. Они получили больше административных и экономических свобод, чем они имели при Сталине, было разрешено создавать республиканские министерства и региональные экономические советы, что уменьшило контроль центра над принятием решений. На Украине, второй по значимости советской республике, доля промышленных предприятий, находившихся под республиканским контролем, увеличилась с 34 до 97 %. Республики получили больше простора и в проведении культурной политики. Все это помогло Хрущеву заручиться поддержкой республиканских элит в борьбе за власть в Москве. Не только его бывшие приближенные на Украине, но и верхушка других республик видели в Хрущеве “своего” человека на вершине советской иерархии.
Второй, резко отличающийся, период наступил после 1957 года, когда Хрущев уже обладал полнотой власти в Москве. Начались чистки местных элит в республиках Средней Азии, Кавказа и Прибалтики, а также принимались новые меры, нацеленные на культурную русификацию приграничных территорий. Происходило закручивание гаек после массовых протестов в Грузии в 1956 году, где звучали лозунги независимости республики. Украинская и белорусская элиты избежали чисток, но не новой русификаторской волны из Москвы. В 1958 году Верховный Совет СССР принял закон, отменявший положение, согласно которому дети из нерусских семей должны были обучаться на родном языке. Новый закон позволял родителям выбирать язык обучения, но поскольку в большинстве университетов преподавание велось на русском, высокооплачиваемая работа и карьера были открыты только для владевших русским языком, быстрая русификация советской системы образования благодаря этому закону стала практически неизбежной.
Сильнее всего от новых правил пострадали славянские республики, где легко преодолевался барьер между местными языками и русским. Особенно неблагоприятной для национальной культуры была ситуация в Белоруссии. Украина получила своего первого руководителя-украинца в 1953 году, Белоруссии пришлось ждать до 1956 года. Первым главой партии, говорившим на белорусском языке, стал Кирилл Мазуров. Но знание родного языка не принесло ему уважения в Москве. В начале 1959 года, когда Хрущев посетил Белоруссию в ознаменование сороковой годовщины образования Белорусской ССР, Мазуров выступил с речью на белорусском языке. Хрущев, прекрасно понимавший этот восточнославянский язык после многих лет работы на Украине, запротестовал. Посещая Белорусский университет, Хрущев заявил: “Чем скорее мы все будем говорить по-русски, тем быстрее построим коммунизм”6. И когда университет спустя десятилетия советской власти искал преподавателя, способного читать курс истории Белоруссии на белорусском языке, подходящего кандидата нашли с трудом.
Ни одному украинскому руководителю не ставили в вину выступления на украинском — они произносили их и в 1970-х годах, но урок был усвоен. Если в 1958 году 60 % всех книг, изданных на Украине, были на украинском, то в 1959-м — только 53 %, при этом цифры снизились в 1960-м до 49 % и в 1965-м — до 41 %. Численность изданий на украинском становилась меньше — на русском, как следствие, больше. В Белоруссии снижение публикаций на родном языке было еще более заметным: доля книжных наименований на белорусском упала с 85 % в 1950 году до 31 % в 1965-м.
