Идти было чертовски трудно, пару раз проваливался почти по пояс даже с ветками на ногах, но продолжал ползти упрямо и злобно. По ощущениям провозился часа четыре, не меньше, вымотался опять изрядно. Груз на плечах давил чем дальше, тем сильнее, комары и мошки выеживались со всей своей дури, лезли в глаза, уши, ноздри. Но упрямо лез и лез, то подкладывая перед собой вырубленные палки, то неуклюже прыгая по кочкам.
Наконец, показалось, что хоть тут мха по колено и воды еще хватает, а все же болото кончилось, лес был рукой подать. Добрался до кромки жидкого, сырого, но все-таки — уже точно леса и повалился во весь рост, вытянув гудящие ноги. Солоно прошли первые сутки в прошлом. Очень солоно. И что самое кислое — расслабляться никак нельзя. Окажется рядом даже не пулеметное гнездо, а просто местный полицай — и все, быстро и мигом.
Потому, когда отдышался немного, скинул все свои вещи в неприметную ложбинку, очень наспех продрал стволы ружья медным ершиком, для чего быстренько свинтил складной шомпол, опять поменял патроны на самые вроде сухие и аккуратно пошел в лес, рассчитывая описать аккуратную дугу радиусом метров в триста. Порадовался тому, что взял с собой компас, без этой фигульки ориентироваться в лесу было крайне сложно. Протопал намеченное очень быстро, уперся в берег болота и вскоре уже озадаченно сидел рядом с вещами.
Лес был девственно чист и безлюден. Никаких следов пребывания в нем человека найти не получилось. Ну вот ни самомалейших. Деревья тут росли, помирали, падали и гнили сами по себе. Ни одного пня. Никаких тропинок, ничего вообще, кроме нетронутой глухомани. И насколько мог видеть — все ровно то же самое. Ощущение было странным — словно тут в округе человечьим духом вовсе не пахнет.
Один он тут, как Робинзон.
Посидел, подумал. Собрался с силами и устроил второй такой забег, но уже не кругом, а строго от болота. Вернулся через пару часов, когда уже пахнуло вечерней сыростью и прохладой. С твердой уверенностью в том, что километра на три — четыре тут никого из человечьей породы нет и в помине. И похоже — не было вообще. Даже странно, не ожидал тут такого безлюдья. Девственный лес.
И от этого было как-то очень не по себе.
Совершенно не так себе все это представлял. А теперь впору Лёхе позавидовать. Это куда забросило? И в какое время? И еще этот чертов скелет на островке. Сколько времени он тут валяется? Знобким холодком повеяло от такой мыслишки — а не другое ли тут измерение, не то ли, про что толковал четырежды умерший лекарь? Может быть тут вообще людей нет?
Мало ли.
Чтоб столько пройти по лесу — и ничего не подвернулось, свидетельствующее о том, что тут побывали цивилизованные люди. Доводилось Паше бывать в глухомани, даже в Республике Коми довелось попутешествовать, в тех местах, где на 200 километров ни одного человека, а и то в девственных лесах то битая бутылка попадалась, то на красивой опушке подвернулась ржавая лопата, которую не пойми зачем притащила какая-то добрая душа в глухомань. Но видно сразу — человек был и облагородил природу. А тут — вообще ничегошеньки! Люди — ау! Где вы?
Странно, но Паштет отчетливо почувствовал, что как-то ему не по себе. Сердце словно сжало неприятным предчувствием. Поймал себя на мысли, что даже бы и неприятным бы людишкам обрадовался б, только б не оказалось, что есть тут живые особи. Не, так-то он отлично понимал, что в общем — то могло бы все хуже оказаться, но вот как-то все оно наложилось одно на другое и было на душе как-то паршиво.
Краем глаза уловил движение сбоку, дернулся.
На секунду показалось, что там идут по топи три серых женских силуэта в ряд, подкрадываются сзади, руки к Паштету тянут и что-то не по-человечески эти руки удлинняются.
Схватил ружье, щелкнул курками, одновременно отчаянно борясь с приступом дурацкого ужаса, отлично понимая, что не может тут быть ничего этакого, все это чушь суеверная, с другой — и как только два потока мыслей одновременно протиснулись — сознавая, что если что — не свинец тут нужен, а серебро, а серебро у него хоть и есть, да не в виде пуль.
Вытаращился бдительно и зло — нет силуэтов, туман просто наползает лохмами, а кусты на бережке аккурат промежутками своими и ветками из тумана злых кикимор нарезали. Почудилось.
Плюнул в сторону болота, решительно стал готовиться к ночлегу, опять темнело быстро и своей кипучей деятельностью гнал от себя Павел все ночные кошмары, вызванные тишиной и одиночеством. Но как ни гнал, а все равно холодок по спине морозил, чувство знакомое тем, кто ночью был на карауле — спереди-то все хорошо, а вот сзади что-то таится.
Решил развести костерок в пику своему страху. Живое пламя в отличие от химического, спиртового, создавало впечатление напарника, не так одиноко получалось у огонька греться, конечно демаскирует здорово, но успел убедиться Паша, что некому тут на него облаву устраивать. Ну, не считая тех, кого к ночи поминать не стоит. А от них как раз огонек в помощь. Сухостоя на краю болота оказалось много, нарубил и наломал, гоня треском давящую тишину, достаточно, если и не для пионерского костра, то во всяком случае на ночь хватит.
Спать если кусками, то вполне тепло до утра. Некоторый опыт такого ночевания у Паши был, потому когда затрещали валежины и ветки в пламени и вокруг стало посветлее, разогнало чуточку темноту, почувствовал он себя повеселее. Понавтыкал вокруг огня палок, развесив на них все свое подмокшее, но с бережением, чтоб не сгорели шмотки и обувка. Вскипятил не без возни чаю, поужинал, без шика и помпы, но сытно. Посмотрел вокруг, потом добавил в сладкий чай ложку спирта.
Подкинул огню корма и замотался в палатку. Глаза уже слипались, а если не думать о всяких опасностях, то и жить легче. И уснул.
А потом почувствовал чужой взгляд. Бывает такое у людей. Потому и снайперам толковые учителя не рекомендуют воспринимать цели, как живых людей, даже как силуэты не рекомендуют. Только деталюшка какая годится, чтоб не одушевленная и человек не мог с собой эту пуговицу или пряжку ассоциировать.
Осторожно приоткрыл правый глаз — он у Паши видел лучше.
Костерок прогорел полностью, света не было вовсе от него, только несколько угольков рдело багряным.
И так же — темно алым — из за ближайшей жидкой елки таращился на Пашу темный силуэт. Глазки, как уголья, маленькие и не присматриваться если — так и не увидишь. Тот, кому принадлежали горящие глаза, плавно стал подниматься вверх, видать до того на корточках сидел, а тут распрямился во весь рост.
Беззвучно шагнул из-за своего укрытия, тут как раз луна вылезла и белесым мертвенным светом помогла увидеть — двуногий, похож на человека, только комплекция поделикатнее, в руках — лук и острой гранью блеснула готовая к пуску стрела. И волосы серебристые, длинные, в причудливую прическу уложенные. Встал в нескольких шагах, без звука убрал стрелу в колчан, лук за спину закинул, потянул из ножен на поясе сиреневым бликанувший кинжал.
Почему-то Паштет нимало не удивился странному незнакомцу. Место, окружавшее его, напоминало по ощущениям полуморочное состояние, какое бывает ночью у человека, измотанного длительной высокой температурой. Когда не удается скользнуть в спасительный сон, а грань между явью и бредом ночи стирается настолько, что становится абсолютно естественной и непугающей.
Даже не пограничье между явью, миром живых и навью, миром мертвых, это было царство хаоса, где скользят образы без имени. Нечто с серебристыми волосами и ало взблескивающим взглядом как раз было странно текучим, словно бы его одежда менялась все время, переливаясь из одного стиля в другой, правда в неверном ночном лунном свете такое могли и померещиться.
И только словами, дав определения образам, можно превратить часть хаоса в реальность и соткать мостик обратно в мир живых, только нельзя медлить и спешить тоже опасно. Глядя на приближающегося незнакомца с ножом, на котором мерцал призрачный свет, Паштет неожиданно для самого себя произнес неизвестно откуда застрявшую в голове фразу: "йурра вумен, а я мен", точно зная, что именно так он должен поступить не теряя ни секунды. Это ТЕ слова.
Незнакомец судорожно дернулся, неожиданно высоким голосом пискнул, и начал ощупывать себя, сунув руки в районе груди. Нож живой рыбой скользнул в мох под ногами. В том же призрачном свете на распахнутом камзоле внезапно мелькнули то ли буквы, то ли руны, сложившиеся в слово "йурра".
Результат ощупывания, судя по всему, ночного гостя не удовлетворил, потому что далее незнакомец, начал проверять что-то в штанах, суетливо и испуганно.
Паштет удовлетворенно заметил две вещи: что произнесенные им слова зафиксировали образ незнакомца, и что, не смотря ни на что, в мире хаоса есть гендерные различия, и происходящие с незнакомцем половые трансформации явно не нравятся визитеру.
Между тем незнакомец прекратил себя ощупывать,вновь схватил нож и с осторожностью начал приближаться к Паштету в надежде, что смерть последнего позволит вернуть себе первоначальные половые признаки. Одновременно с этим альв-эльв-гэльфка красивым звучным голосом заговорил: "Уважаемые зрители нашего магазина на диване. Предлагаем Вашему вниманию этот замечательный нож. Посмотрите на его лазерную заточку, позволяющую с легкостью резать любые предметы, Его цена совершенно невысока для ножа такого качества".
— Зубы заговаривает — подумал Паштет, и вслух произнес вторую часть старинного заклинания: "Ю май леди ин зе найт".
Незнакомец дернулся, сбился с шага, видимо, окончательно завершил свою трансформацию в незнакомку и растерялся поэтому.
— Сделаешь еще шаг, станешь леди-боем — подумал громко Паштет, и судя по всему, незнакомец эту мысль как-то уловил, потому что остановился и злобно зашипел. Теперь морок развеивался и потому, вместо понятной любому человеку рекламы телемагазина, в туманном воздухе раздалось реально сказанное ночным красноглазым:
— Будг багронк прагх, буурз бууб глоб скаий трокву!
Паша только усмехнулся, ни слова не поняв, но при том ни капли не сомневаясь, что выраженное в бессильной злобе не то заклятие, не то просто ругань этому альву, превращенному сейчас в гвельфку, не поможет никак. И потому лениво, но увесисто возразил:
— Симпатичная Светлана Семеновна сварила своей семье свекольный суп со стекловатой!
Бывший альв передернулся от лютой судороги. Глаза потускнели и сам он как-то сгорбился. Паштет кивнул в ответ и закончил:
— Светлана Семеновна — сумасшедшая стерва!
Незнакомец тоскливо зашипел. Или зашипела — в полумраке было не видно, что там с ним происходит. Вот что было ясно, что окружающие предметы как-то перетекали, неприметно меняя очертания, словно когда смотришь через дурно сделанное неровное стекло.
— Забавное место — подумал Паштет, немного удивляясь тому, что не боится происходящего вокруг. Должен бы бояться, а вот нет. Все здесь было не так, как должно, но — наплевать! Интересно, как все на самом деле выглядит. Видимо, это место средоточия неопределенности человеческий мозг смог воспринять этот мир хаоса, как болото, найдя наиболее близкий образ той информации, что поступала от глаз в мозг.
И раз уж хаос не смог сразу поглотить попаданца, значит, не быть этому и далее. Несмотря на навалившуюся усталость, мозг работал предельно четко, холодная ярость не захлестывала, а помогала сосредоточиться и при этом вроде как расслабленно воспринимать окружающую переменчивую действительность.
Нежданный гость закончил шипеть, но не приближался, вертя головой, видимо, ожидая поддержки. И она не заставила себя ждать — над головой скользнула здоровенная тень, неслабый порыв воздуха, как от проехавшего рядом товарняка, толкнул Паштета.
Неподалеку появился новый действующий персонаж — огромная птица, невероятно огромная. Ушастая, круглоглазая. Филин.
Когда-то давно, в детстве, в зоопарке Паштета поразил огромный ворон. На фоне обычных серых городских обитательниц помоек, примелькавшихся глазу, зоопарковый ворон выглядел своего рода птичьим исполином, превосходившим, как показалось Паштету тогда, обычных ворон в несколько раз.
И этот филин отличался от своих собратьев из мира живых, как тот ворон. Он был огромен, с человеческий рост, с мощными крыльями, с ярко-желтым клювом, в броне из отливавших на лунном свете перьев. Не смотря на приличное расстояние и слабый свет, Паштет четко видел каждую деталь, и не удивлялся этому. Иной мир, иные законы.
Деланно не обращая внимания на Паштета, филин начал обустраивать что-то вроде лежки или ямы в грунте. Нагребая мощными лапами землю, филин легко вытащил на поверхность топор, обычный старый топор, только ржавый. Придавив левой лапой топорище, филин небрежно выбил искры когтем правой.
— А металл-то говно, — подумал Паштет. Филин возмущенно растопырил пестрые перья, подпрыгнул, раздалось несколько глухих ударов.
— Смотри, птица Филин, иногда чтобы рыбку съесть, придется и на елку сесть — предостерег нового гостя попаданец.
Филин повернул свою голову набок на 120 градусов, еще раз оценил Паштета и потом легко, с места ушел в полет, не обращая внимания на призывные жесты совершенно по-женски беспомощно топчущейся на месте альва — гвэльфки.
В вырытой ямке остался лежать топор, почему-то несколько кирпичей и пара пятилитровых бутылей с водой. Что-то это значило и Паше надо было угадать — что именно. Пока же он только сообразил с некоторым опозданием — к чему был скелет на острове. Надо же, просто все, а ведь только сейчас дошло!
Генеральный Скотин Скотиныч сдох потому, что был жадным и приземленным дураком, рабом своего узкого умишки. Оттого он и в бизнесе, ясен пень, залетел, что не мог быстро поменять свое мировосприятие, когда ситуация изменилась. Ведь говорили же, что дела у фирмы пошли под гору и все может гавкнуться с громом и молниями. Неспроста скоробогач кинулся в портал, видно, решил так спасаться от краха. Захватив привычные доллары в ад кромешный начала войны. И кому он грозил пистолетиком? Его окружал хаос, ничто, могущее обрести форму лишь под воздействием сильной и спокойной воли. Может ли пуля убить ничто? Нет. А ничто, обретшая форму худших кошмаров, могла убить человека легко. Убить и обглодать, чтобы вновь раствориться в хаосе. Здесь, в этом мире, из ничего можно словом сделать все, но удержать созданное можно было лишь волей, свободной от эмоций и страхов.
Тяжелые нагрузки при выползании из болота вышибли из Паштета все основные эмоции, а спирт парадоксальным образом мобилизовал ум. Но скоро и усталость станет запредельной, и организм сожжет весь спирт. Не стоит медлить, сейчас Паштет ощущал себя гордо летящим самолетом в баках которого, однако, плещутся жалкие остатки топлива.
