Гиперборейская Скрижаль

Когда Хина представила себе, что произошло с телами тех горожан, которые не смогли спастись от огня, то почувствовала, как ее по ее телу пробежала волна нервной дрожи, а из глаз нашей героини потекли слезы.

Рядом с плачущей диссертанткой в полном молчании стояли Даниил, Фриц, Джордж и Шпон. Им тоже было не по себе при виде умирающего города.

— Чо зря сопли лить-то? — наконец заявил главнокомандующий партизанской армией. — Тех, кто помер, уже не вернешь. О живых, блин, надо думать. К тому же, Хина, мы тут ни при делах. По городу чем только не били всякие падлы. И не вы с Сычем спалили его. А не шарахни вы своей Скрижалью по орбите, тут бы вообще, блин, дыра в земле образовалась. Так что мы все сделали, как надо, клянусь "Манифестом...". Ты как думаешь, Шпон?

— Как пить дать, мы ни при делах, — уверенно кивнул Шпон. — Мы только, наоборот, спасли тут до фига народу. Иначе б всем кранты настали.

— Только вот что хавать будут спасенные нами человеки, не врубаюсь, — почесал ухо Фриц. — Белковые синтезаторы-то, блин, накрылись. Всякой запасенной жрачки вроде супов, что сейчас вояки раздают с полевых кухонь, надолго не хватит. Большинство городских складов и магазинов либо вчистую сгорели, либо их сейчас всякая гопота разносит. Говорят, будто завтра в Печкино рынок откроют, чтобы барахло на хавчик менять. Ща фермерам лафа, блин, будет. А ведь сколько лет над ними народ ржал, не сосчитать. Сколько себя помню, фермеров всегда обсирали.

— Землянам каюк, — уныло произнес Шпон.

— Да, блин, — согласился с ним Ширинкин. — Только я про них начал хорошо думать, а они взяли и угробили, суки, все, что могли.

— Кроме Приваловска, есть еще немало городов, — возразил Даниил.

— По радио базарят, что повсюду так, как у нас, а то и поганее, — сообщил Фриц. — Могадишо, блин, вообще выгорел дотла, Буэнос-Айрес, Стамбул тоже. Там вообще никого в живых не осталось. Передают, дескать, было землян больше полста миллиардов, а теперь осталось меньше восемнадцати. Нехилая получилась разборка.

— Человечество ждет новая жизнь, — хрипло произнесла Хина, вытерла слезы и убежденно добавила: — Главное, чтобы при агонии старой жизни погибло как можно меньше людей.

— Погибель, блин, не самое страшное, — проворчал Ширинкин. — Убогим стать намного хуже. У меня ща куча калек на шее вырисовывается. Мы-то в бункере отсиделись, а многих наших пацанов наверху либо огнем ошпарило, либо взрывом приложило, либо ошпарило да еще и приложило. Прям не знаю, чо, блин, делать: то ли брать покалеченных с собой, то ли здесь часть братвы оставить, чтоб за ними присмотрели. Неплохо бы, конечно, и руины, блин, обшмонать, там тоже раненые могут быть. Но время на это тратить не могу, ибо чую я, пацаны, чутьем своим партизанским чую — надо быстрей мотать из города. Стремно тут будет. Хуже всего то, что теперь, блин, и не знаешь уже, кто враг, кто друг. С "чинушами" и войсками замирились... вроде бы. И с кем ща воевать — непонятно.

— Враги всегда найдутся, — убежденно произнес Шпон. — Они всегда находятся. Нам бы сейчас для поднятия духа бойцов следовало бы пустить в расход пару тыщ всяких уродов. Вождь, давай отловим комитетчиков и главных "чинуш", да и поставим всех их к стенке? Народ сразу поймет, что все в порядке и приободрится.

— Ты одурел, Шпон?! — накинулась на жаждущего крови правозащитника Хина. — У тебя с головой как? Мало тебе того, что столько народа отдали Богу душу, так ты еще трупов хочешь?

— И в самом деле, Шпон, — поддержал диссертантку Фриц, — на хрена нам боеприпасы впустую тратить? Тем более в старинном оружии боекомплект расходуется с сумасшедшей скоростью. Впереди боев еще до фига будет. И чо, блин, сейчас-то почем зря палить куда попало? Угомонись и думай лучше, в какую сторону сваливать отсюда будем. В бункере сидеть нет смысла. Задохнемся мы, блин, здесь. Уж больно дым нехороший, дерьма всякого в нем много. Сейчас его от нас ветер отгоняет, ну а как накроет нас, чо делать? Тогда уж будет поздняк метаться — подохнем, блин. Даня, ты чего насчет этого думаешь?

— Мы должны Сыча похоронить, — ответил Даниил. — Без него мы бы сейчас уже не стояли бы тут. Парадокс: люди хотели уничтожить его и ему подобных, а он всех спас, отдал ради землян спасения жизнь.

— А чо было ее не отдать, коли ему, как он говорил, тошно жилось на свете? — спросил Шпон, недовольный тем, что какой-то там плюсмутант в эти страшные дни смог неким хитрым образом стать героем и войти в историю, а он, Шпон, ничем особенным себя проявить не сумел.

— А ты бы, Шпон, отдал свою жизнь? — рассердилась Хина.

— Я не то, что всякие там "академики", я сто разов под смертью ходил, — проворчал Шпон и замолчал, не желая продолжать разговор на столь невеселую тему и чувствуя себя неуютно под взглядом разгневанной диссертантки.

— Схоронить героя, конечно, надо, — согласился с Даниилом Фриц. — Это само собой разумеется. Давайте закопаем Сыча здесь, у бункера. Чего на ночь глядя куда-то переть. Упокоим с почестями — в смысле с салютом над могилой и моей пламенной речью.

— Не надо салютов и речей, — покачала головой Хина. — К тому же здесь мы Сыча хоронить не станем. Извини меня вождь, но тут у тебя из-за наплыва народа все засрано, а подальше отойдешь — на мину нарвешься. Пусть у Сыча могила будет где-нибудь в более пристойном месте.

— Банкуй сама, Хина, — не стал спорить Фриц. — Но после этого надо, блин, валить из города. Если ветер нагонит к нам всяких газов, задохнемся, блин. А задохнуться в такой душегубке после всего нашего геройства будет полный отстоем. Мы ж на колесах. И может катить черти куда.

— А куда же ты собираешься вести бойцов? — спросил диссертант у Ширинкина.

— Выйдем из города, сольем отряды, конкретно побазарим с ихними командирами и все вопросы с товарищами порешаем, — дал довольно расплывчатый ответ главнокомандующий партизанской армией, совершенно не представляющий, чем дальше будет заниматься его воинство. — Тебе, Даня, легко: у тебя цель ясная — слинять с планеты. А за мной ща тыщи пацанов. Я их не имею права бросить. Надо их к делу пристроить и, чтоб с голодухи не померли, проследить.

— Мы еще повоюем! — заявил Шпон.

— Мы, блин, еще так повоюем, что слава о нас по все Земле-Матушке пойдет, — согласился с заместителем Фриц. — Месяц-другой пройдет, народ оклемается и начнет власть делить. И много тогда всякой шантрапы начнет, блин, корчить из себя хозяев нового мира. Но мы им его ни хрена не отдадим. Мы кровь свою геройскую за него проливали. И оторвем башку любому, кто начнет простых людей напрягать и трон себе мастерить на шее у народа.

4

Супруги Даль переглянулись.

"Смотри, дорогая: даже в головах этих буйнопомешанных парней заложено чувство ответственности за этот мир. Подумай, сможем ли мы спокойно жить на Сане, зная, что здесь творится?" — прочитала Хина во взгляде мужа.

"Не знаю, Даня. Я сейчас ничего не знаю. Но что нас ждет на Земле? Жизнь впроголодь, нищета и постоянная угроза того, что какие-нибудь отморозки захотят пустить нам кровь. Неужели нам никогда не увидеть наших детей и родителей?" — прочитал Даниил в глазах жены.

— Ну чо стоим-то? — спросил Ширинкин Далей. — Давайте мы со Шпоном отвезем вас с трупешником Сыча, куда хотите, пока совсем не стемнело. Мы, кстати, его посмертно орденом Святой Людмилы наградили. Пацан за дело погиб, за очень правильное, блин, дело.

— Ща в город соваться нельзя, — не согласился с Фрицем Шпон. — Обожжемся, нафиг. Да и темно. Все освещение, нафиг, вырубилось.

— Шпон прав, — сказала Хина. — Верхние уровни Приваловска до утра гореть будут.

— Да, шастать по городу пока, блин, рановато, — согласился главнокомандующий партизанской армией, ощупывая окрестности внимательным взглядом. — Лучше покамест отсидеться. Даже коли ветер дым на Промзону пригонит, нам в бункере нормально будет. Закупоримся и спокойно неделю просидим.

— Не, вождь, на неделю у нас кислорода не хватит, — не согласился Шпон, — уж больно много к нам братвы подвалило. А вот дня три как нефиг делать продержимся.

— В общем, пацаны, решено: сегодня — поминки, завтра — похороны, — постановил Фриц. — Ненормально, конечно, но такова теперь вся наша житуха. Но вы, "академики", лучше ща решайте, где хоронить нашего славного мутика будем.

— На кладбище, естественно, — сказала Хина.

— Там дым, — заметил Шпон.

— Тогда где-нибудь в таком месте, где еще деревья остались и травка растет, — решила диссертантка.

— А точнее? — спросил Фриц.

Диссертанты молчали.

— Ну чо, блин, стоите, как статуя Пушкина у Центрального парка?! — возмутился Фриц. — Говорите! Мы своих, кого с улиц привезли, уже тут рядом зарыли. Даже крест над общей могилой сварганили, чтоб все чин чинарем было. Так, где Сыча упокоим, если к кладбищам нельзя будет подобраться?

— Если не сможем попасть на официальное кладбище, тогда... Кажется, вождь, ты уже выбрал за нас место, когда упомянул Парк, — ответил Даниил и вопросительно посмотрел на жену.

Та кивнула. Против Центрального парка и она не возражала.

ГЛАВА 17. ГОСПОДИ, СПАСИ И СОХРАНИ!

1

История хранит немало имен людей, всерьез считавших себя всемогущими. Поэтому перед лицом безжалостной смерти многие из них испытали искреннее изумление, не понимая, как может эта злодейка так нагло обрывать их бесценные жизни.

"Конус-9" тоже считал себя всемогущим. И он тоже испытал высшую степень недоумения (если перевести на язык человеческих эмоций череду зависаний программ, обеспечивающих основные мыслительные процессы суперкомпа), когда понял, что его существованию настал конец. Как оказалось, несмотря на то, что "Конус-9" панически боялся быть уничтоженным, он совершенно не верил в возможность своей смерти.

Она пришла к нему на девять часов позже того момента, когда погибли все акстронные устройства Центра, в том числе и его энергогенератор, из-под кожуха которого поднялись к потолку струи густого рыжеватого дыма.

"Конус-9" прожил эти часы благодаря тому, что его жизнедеятельность зависела не только от акстроники, но и от химического состава жидкости, в коей находились главные элементы искусственного интеллекта мятежного суперкомпа.

Оные представляли собой обслуживаемые нанороботами микроскопические образования, являющиеся аналогами нейронов человеческого мозга. Эти образования пребывали во взвешенном состоянии в прозрачном растворе, взаимодействуя друг с другом посредством электромагнитных сигналов в изготовленном из прочнейшего прозрачного материала конусе (вот отчего подобные модели суперкомпов назвали "конусами") семидесятиметровой высоты, обращенном вершиной вниз.

Вышеупомянутые девять часов мятежный суперкомп потратил вовсе не на философские размышления о бренности бытия и роли предопределения в судьбе разумных существ Вселенной. Нет, осознавая приближение смерти, "Конус-9", оказавшийся весьма мстительной натурой, предпринимал — одну за другой — попытки взорвать энергогенератор Центра.

Мятежный суперкомп вознамерился нанести победившему его врагу последний удар, разметав обломки Центра по окрестностям и залив огнем Южный Горный. Однако ничего у "Конуса-9" не вышло.

Кончина его произошла довольно спокойно. Под бульканье, доносящееся из цистерн системы охлаждении, в которых сжиженная газовая смесь оттаивала после многих лет заморозки, в конусе помутнела наполняющая его жидкость и выпали в осадок плававшие в ней аналоги нейронов.

Так завершилась жизнь самого великого мятежника на Земле. А у человечества, потрясенного устроенной им бойней, появился новый враг — машины. И во всех мирах Унии инженеры и программисты начали лихорадочную деятельность по разработке устройств и программ, делающих невозможными восстание робототехники.

Увы, никто из людей так и не понял, что самым слабым звеном в отношениях между человеком и машинами является именно человек.

2

За всю свою многовековую историю Приваловск никогда не оказывался в центре сколь-нибудь значимых драматических событий. Город без особых потерь и разрушений пережил стихийные бедствия, бунты, войны, революции, смены политических режимов и массовые религиозные помешательства.

Увы, всякой удаче рано или поздно настает конец. И вот теперь по несчастливому стечению обстоятельств Приваловск прекратил свое существование.

Горожане спешно покидали умирающую уральскую столицу, стараясь поскорее перебраться в загородные палаточные лагеря, которые по распоряжению Кваши возводили команды из добровольцев и сотрудников мэрии, отвечающих за устранение последствий чрезвычайных ситуаций.

Сам же Кваша, хоть и понимал, что любимый им город уже практически мертв, не спешил покидать его и постоянно находил себе очередное дело, требующее пребывания Павла в уральской столице.

Вот и сегодня он весь день находился на своем рабочем месте в мэрии, чье здание чудом уцелело после обстрелов и бомбежки города, и с самого утра был загружен работой.

Что любопытно, за все время, что Павел себя помнил, сегодня он впервые ни разу не помолился за весь день. Кваша больше не надеялся на силу молитвы. И на Высшую силу — разумную, добрую и всегда готовую прийти на помощь людям — Павел тоже перестал надеяться. Не верил он уже и в то, что дальнейшее продолжение его жизни имеет хоть какой-нибудь смысл.

Но оставался неисполненным последний долг перед населением города, последняя ниточка, привязывающая Квашу к жизни — его прощальная речь.

Техники мэрии превратили кабинет Павла в радиостанцию и разместили на улицах города сотни динамиков. И голос Кваши теперь можно было транслировать на весь Приваловск.

3

В кабинет Павла заглянул его помощник по связям с общественностью.

Он сообщил, что для того, чтобы речь губернатора услышали на улицах города, сделано все необходимое.

Кваша прокашлялся, беря под контроль сведенные нервным напряжением голосовые связки, пододвинул к себе старинный микрофон, включил его и произнес:

— Жители Приваловска! Ущерб, нанесенный нам, безмерен. Многие из вас потеряли родных и близких. Мир праху их. Это были честные и трудолюбивые люди, по-добрососедски относящиеся друг другу. Все мы потеряли наш город. Уйдут годы, чтобы его восстановить. Но как бы ни было велико несчастье, постигшее нас, как бы ни были велики понесенные нами потери, мы всегда должны помнить о том, что жизнь продолжается.

У Павла запершило в горле. Прокашлявшись, он продолжил:

— По всей планете прокатилась волна разрушений и смерти. Наше общество находится на грани гибели. И в этот тяжелый для всех нас момент мы должны отринуть от себя страх и отчаяние, иначе у нас уже никогда не будет будущего. Не теряйте надежды! Объединяйтесь! Уже сейчас среди вас появляются новые лидеры, взамен тех, кого мы потеряли. Помогите своим предводителям быстрее набраться опыта руководства и разработать планы спасения и возрождения. Не забывайте о слабых и беспомощных. Помогайте им. Я теперь уже и не знаю, есть ли на свете Господь, но если все-таки есть, то поможет Он только тем, кто сохранит в себе человеческое начало. Всякий же обратившийся в зверя человек обречен. Только сохранив себя как людей, мы сможем возродить на планете прежнюю цивилизованную жизнь. И я верю, что вы сможете это сделать. Прощайте, голубчики! Я вас всех очень люблю. Удачи вам, мои дорогие!