Она подняла брови:
— Какая труба? Лестница же есть.
— Тогда пойдем, — я покусал губу от досады. — А я по трубе лез — жуть, что такое.
В коридоре мне вдруг захотелось закрыть ладонью ее глаза, чтобы не видела трупов. Как ребенку — закрыть, оградить от страшного. Но я боялся прикоснуться, словно меня могло ударить током, и мы шли рядом, сохраняя сантиметр дистанции — ровно один спасительный сантиметр. Не могу этого объяснить, не понимаю, что нашло. Должна была сроднить опасность, а получилось наоборот, и я мучился томительной невозможностью ее тронуть — притом, что, несмотря на страшную усталость и бессонницу, все сильнее этого хотел.
— Эрик, — у дверей запасного выхода Мила повернулась ко мне, шатко приблизилась, и я замер, совершенно уверенный, что она хочет меня поцеловать в благодарность. — Эрик, папа может быть во втором секторе. Это наверху, где зал заседаний. Ты обещаешь, что его приведешь?..
— Нет, не обещаю. Ты понимаешь — здесь сейчас все возможно...
— Но ты обещаешь, что постараешься? — она настойчиво заглянула в мой (наверное, красный и мутный от усталости) глаз.
— Вот это — обещаю, — я улыбнулся. — Иди, там ведь ребенок — один. Можешь себе представить, как это — в четыре года сидеть в запертой комнате, не зная, где мать? На, — я протянул ей ключ с биркой "307", — сиди и жди. В любом случае я приду. Надеюсь, что с твоим отцом.
Мила осторожно просочилась сквозь выбитое дверное стекло, встала изнутри, глядя на меня нежно и грустно:
— Знаешь, что? Спасибо. Я не ожидала. Он... он хотел, похоже, меня изнасиловать, а не убить, но не знаю, что хуже. Спасибо, мой хороший. Ты настоящий мужчина.
Я кивнул и, сколько мог, проводил ее взглядом — на один пролет вниз. Потом повернулся к двери спиной, глубоко вздохнул и неожиданно для себя засмеялся.
Мне вспомнилось, как я — физически — стал мужчиной, и было это даже не столько смешно, сколько просто несерьезно по сравнению с долгой ночью, которая все никак не кончалась...
* * *
Странная все-таки штука — человеческая душа. Я перестал горевать о родителях, они словно ушли, взявшись за руки, в параллельный мир, и совсем другие вещи стали волновать меня, их сына.
Гладкие таблетки — я глотал их автоматически, трижды в день перед едой, почти не думая о том, какие изменения в моем теле вызывают эти крохотные капельки неизвестного мне вещества. А изменения были, и заметила их Хиля.
— Что ты принимаешь? — темным осенним утром она, сонная, чуть отстранилась от меня под одеялом, протянула руку и включила ночник. — Эрик, ты ничего такого сейчас не чувствуешь?
Я — чувствовал, но ощущение это было скорее неприятным, дискомфортным, мешающим.
Хиля осторожно откинула одеяло:
— У тебя третье утро так. Раньше не было.
— Раньше я не был мужчиной.
— А теперь? — он смотрела темными, почти испуганными глазами.
— Ну, теперь, наверное... — я не знал, что ей сказать. Дискомфорт пропал, вместе с ним исчезло и то, что пугало Хилю — все стало по-прежнему. Странно — меня не смущало, что она видела э т о. Наоборот, я скорее гордился.
— М-да. А зачем, Эрик?
— Зиманский сказал, что у меня не хватает тестостерона. Это он дал мне таблетки.
— Я догадалась. Но зачем, зачем? Ему-то какая разница?
— Хиля, если тебе это сейчас не нужно, значит, ничего и не будет. Но я должен стать... полноценным, просто так, для себя.
Она сердито посмотрела на меня:
— Ты всегда был полноценным. Неужели ты думаешь, что без... этого ты не был человеком?
— Человеком — да, но...
— Какое "но"? Главное — быть человеком, Эрик.
В тот день, собираясь на службу, я не мог отделаться от странного ощущения, что Хиля меня боится. Я и сам себя опасался.
Вечером зашел Зиманский с толстым кремовым тортом, украшенным затейливыми розами. Такие торты продавались в центральном гастрономе по специальному праздничному талону.
— Что, действует? — еще в прихожей он заметил мой тревожно бегающий взгляд и заулыбался. — Вот и отлично. А я тут... в общем, у меня день рождения, если вы не против.
Из кухни на голоса выглянула Хиля в домашнем платье и фартуке, с забранными под белую косынку волосами:
— Что ты сказал?
— День рождения. Я специально не говорил до сегодняшнего дня, чтобы вы с подарком не суетились. Давайте просто посидим, чайку попьем?
Длинный прорезиненный плащ, в котором он пришел, скрывал, оказывается, новенький серый костюм из дорогой шерсти.
— И в должности повысили, — объяснил Зиманский, снимая галоши и уверенно проходя в комнату. — Теперь я старший инспектор, начальник маленького отдела. Трое подчиненных, и все — девушки.
— Ну, может, семью хоть создашь, — Хиля поставила его торт на середину стола. — А то лет тебе сколько, и все один.
— Сколько? Всего-то тридцать четыре, — Зиманский засмеялся, заметив ее удивление. — Ну да, выгляжу моложе. Стараюсь быть в форме.
— Сам-то случайно таблеток не пьешь? — Хиля прищурилась.
— Да нет, мне без надобности. Я — человек до отвращения здоровый, у нас больных не держат.
Я еще не знал, что именно в тот день — день рождения моего друга — все рухнет в нашей жизни, превратится в пепел, а потом, возродившись, покатится по совершенно иному пути. Я не знал еще, что перейду ночью в параллельный мир, но не в тот, куда ушли мои родители, а еще в какой-то, неуютный и странный, и не буду в нем счастлив.
Все было хорошо — пока хорошо. Но грозная перемена уже стояла за дверью в гулком подъезде, готовая войти без стука в нашу нарядную квартирку, еще не обжитую, но раскрашенную, как цветами, узорами наших надежд на будущее...
Наверное, я все-таки это почувствовал — сейчас и не помню. Возможно, память просто дорисовывает несуществующие детали к той далекой, размытой цветной картинке. Но на секунду мне показалось: что-то случится. Хиля протянула тонкую руку за заварочным чайником, весело болтая с Зиманским, и меня кольнуло в самое сердце: какая же она красивая, какая чистая, невесомая, нереальная, и все-таки что-то случится, что-то изменится, и очень скоро...
Утром, в автобусе я, помню, снова думал о нашем ребенке и пришел к окончательной мысли, что это будет девочка. Даже имя ей придумал — Елена. Она будет похожей на Хилю в детстве, такой же тоненькой, слабенькой, бесцветной, и я буду беречь ее от любого сквозняка. Никаких детских садов, пусть мать сидит с ней дома. Никаких гулянок допоздна, игр на холодном ветру, чумазых мальчишек, норовящих дернуть за косу. Она будет много читать, ходить с нами в театры, я накуплю ей игрушек — пусть мирно возится с ними в уголке, под присмотром Хили.
И вдруг — в тот момент, когда моя жена потянулась за чайником — меня словно окатила ледяной водой странная, нелогичная мысль: никакого ребенка не будет. Тестостерон тут ни при чем, просто не будет ребенка, и все.
Потом мысль улетучилась, я включился в разговор, попробовал сладкое, с синтетическим привкусом, вино, принесенное Зиманским, почувствовал головокружение, но выпил еще, и еще. Все отодвинулось, как при болезни, смягчилось, стало нечетким и теплым, плывущим мимо меня, как облака.
— Эрик, тебе уже хватит, — Хиля ласково провела ладошкой по моей спине, и это прикосновение вдруг мощно отозвалось у меня внутри, вызвав долгое, жгучее, сводящее с ума эхо.
— Только мать сошла с крылечка, — сказали за меня мои губы, — Лена села перед печкой, в щелку красную глядит, а огонь поет, гудит... — я улыбнулся.
— Какая Лена? — удивилась Хиля.
— Лена? Неважно. Это просто детское стихотворение. Я бы хотел — если у нас будет дочь — назвать ее Леной. Ты не против?
— Лучше бы мальчика, — моя жена пожала плечами. — Хотя — это же как получится. И еще не скоро будет.
— Почему не скоро? Давай — скоро. Дадут квартиру побольше, — я попытался обнять Хилю, но руки сделались тяжелыми. — А чего тянуть?
Зиманский усмехнулся:
— А правда, Хиля! Я вам хорошую коляску подарю. Могу даже няню найти, если надо.
— Что это вы вдруг? — Хиля обвела нас взглядом. — Ну, Эрик-то пьяный, а ты, Егор? Сам недавно говорил, что дети — это слишком сложно.
— Так то — для меня, — он для убедительности ткнул себя в живот пальцем, — а ты прирожденная мать. Есть женщины двух типов: матери и любовницы. Так вот, ты — именно мать, в лучшем смысле слова.
— Не знаю, — Хиля неуверенно поглядела в мою сторону.
А мне вдруг захотелось, чтобы Зиманский ушел. Это было неожиданно и никак не связано с моим к нему отношением, просто все мое существо умоляло оставить нас с Хилей вдвоем — и немедленно. Но как было сказать об этом человеку, который в свой день рождения пришел к единственным друзьям, потому что ему совсем не к кому больше пойти? И я стиснул зубы.
Он уже что-то рассказывал, весело жестикулируя.
— ... а потом пришел новый директор и начал водить нас строем. В цех — строем, на обед — строем, прямо как в армии. И что это ему в голову стукнуло? А я вообще толпы не люблю, натура у меня такая эгоистичная. Ну, и сказал ему: мол, товарищ директор, вы неправы. Крику было! Если бы не тот инспектор, что меня с завода вытащил, сидеть бы мне на конвейере до скончания веков!.. Там, понимаешь, как дело было. Стою, работаю. Инспектор по цеху бродит, толстенький такой, маленький, на фоне станков — просто лилипут. Подходит ко мне: "Ну-с, и какой процент выработки сегодня? Сколько брака?". Он думал, я сейчас мямлить буду или в бумажки полезу, а я ему — так-то и так-то, товарищ инспектор, столько-то деталей, это на столько-то процентов больше, чем вчера, и столько-то процентов брака. Он не поверил, в ОТК побежал, а там ему — на, вот тебе циферки! И сошлось. Он обратно прибежал, бумагами трясет, спрашивает с такой подначкой: "А вчера сколько выработки было? А за весь прошлый месяц? А брака сколько?.. А сколько на заводе рабочих? Кого больше, мужчин или женщин? А по разрядам?..". Уже и не знал, что спросить. Вижу — мозги у него плавятся. Целый час меня экзаменовал, аж вспотел, бедный. Мне-то что, смена моя идет, стою, болтаю. А через неделю — вызов в Управление статистики, на проверку памяти. Вот так я из рабочей спецовки и вылез.
— Как здорово! — Хиля слушала его, подперев кулаком щеку.
— Да ладно — здорово. Это же не врожденное качество, это тренировкой достигается. У меня работа такая — без памяти нельзя. Знаешь, что такое мнемоника?
— Слышала где-то...
— Ну, смотри. Допустим, мне надо запомнить номер твоей социальной карточки. Какой у тебя номер?
— Я так не помню... — Хиля взяла с секретера свою сумку, достала карточку, раскрыла на первой странице, — Вот, 399150033.
— Ну, это-то просто. Хотя, для примера тоже можно. У меня все цифры имеют цвет. Тройка — розовая, девятка — коричневая, единица — серая, пятерка — желтая, ноль — голубой. И представляешь себе, допустим, букет цветов. Или кубики.
— А-а, вон оно как... — Хиля убрала карточку и покачала головой.
— 399150033? — Зиманский улыбнулся.
— А ты молодец. И что, все числа так запоминаешь? Без ошибки?
— Первое-то время было тяжело, но теперь — автоматом. Этому любой может научиться. И ты можешь. Самое трудное — расширить свою память, на ячейки ее поделить, упорядочить. Как пчелиные соты. Как компьютер.
— Как — что? Последнее слово?
— Ничего, не обращай внимания.
— Слушай, рассказал бы хоть! — Хиля сдвинула брови. — А то все какие-то слова у тебя вылетают, одно другого непонятнее. Ты забываешь, а у меня в голове они потом сидят, как занозы!
— Хиля, ну зачем тебе знать, что такое компьютер? Если я скажу: "счетная машина" — это будет неправильно. Скажу: "устройство для игры" — тоже неправильно. Компьютер — для всего, на нем даже стихи можно сочинять и картины рисовать, но без знания принципа эта информация для тебя — пустой набор слов.
— Это тоже там, в другом мире?
— Ну, естественно.
— Привези нам компьютер, — Хиля лукаво склонила голову. — Сколько он стоит?
— По-разному, — Зиманский заулыбался. — Ишь ты какая — привези!.. Не могу. Вот уже чего мне категорически нельзя, так это тащить сюда компьютеры. Сразу по голове надают и заменят без разговоров.
— Ты так боишься этой замены? Что, расстреляют тебя там?
Они играли фразами, как мячиками, а я сидел, мучительно пытаясь слушать и вникать, но внутри у меня неумолимо нарастало ощущение, что эти двое просто тянут время, не желая расставаться. Им вместе интересно. А то, что я хочу побыть наедине с собственной женой, никого, кажется, не волнует.
— Ладно, а другое можешь сказать? — Хиля была слегка пьяна, но выглядела при этом необычайно привлекательно.
— Смотря что. Несекретное — могу.
— У вас есть Моральный кодекс?
— Только рок-группа с таким названием.
— А Семейный?
— Что-то похожее есть, но у нас другое законодательство. Брак, например, заключается пожизненно.
— Да ну, ерунда какая! А если люди характерами не сойдутся?
— Тогда они идут и разводятся. Расторгают брак. Вступили — не понравилось — вышли обратно.
Хиля захохотала:
— Извращение! Я представляю, сколько у вас трагедий на этой почве! И что, в социальной карточке у вас графа специальная есть: "развод брака"?
— Наша социальная карточка называется "паспорт" и выглядит совсем по-другому. Жалко, у меня с собой нет, а то бы показал.
— Паспорт? Я знаю — есть технический паспорт на радиоприемник. Но на человека?.. — Хиля вытерла набежавшие слезы.
— Тебя еще потрясти? У нас статуса нет и талонов — тоже.
— А вот это ты загнул! — моя жена покачала головой. — Не может быть экономики без талонов! Одни все съедят — другим не достанется.
— Это никого не волнует.
Я все еще молчал. Не потому, что не находил слов — у меня не было желания разговаривать. Единственное, чего мне хотелось — это чтобы Зиманский ушел, наконец. Но он все сидел, сидел, и конца этому не было. Хиля принесла салат, заварила еще чаю, выбросила пустую коробку от торта. Часы пробили девять.
Наконец, моя жена извинилась и убежала в туалет. Я наклонился к Зиманскому и с трудом разлепил губы:
— Егор... ты извини... но, может быть...
Он внимательно посмотрел мне в глаза:
— Уже пора? Ты чувствуешь, что мне пора уйти? Хорошо. Я понял — без обид, — на лице его появилась лукавая улыбка. — Правда, без обид. Тем более, мне добираться два часа, а утром на службу.
— Спасибо, — я сжал его руку. — Ты извини. Завтра придешь?
— Вот завтра как раз не могу. Дела на весь вечер. Зайду на неделе, не беспокойся.
Хиля вышла, прошла на кухню мыть руки. Зиманский стал одеваться.
— Ты куда? — моя жена вынырнула из-за перегородки, удивленная. — Разве ты не останешься?
— Никак, малыш, — Зиманский намотал на шею тонкий шарф и взял с вешалки плащ. — Надо в одно место заехать, там ждут — неудобно.
— А я думала, ты еще что-нибудь расскажешь... — Хиля огорченно надула губы.
— Я и так много лишнего рассказал. Надеюсь, все останется между нами. Это, знаешь, не те разговоры, за которые меня наградят денежной премией. Я должен быть серой мышкой, и только моя беда, что ничего из этого не получается.
