В первом узле связи царило небывалое оживление. Майор Голубкин, счастливый, взмокший, с блестящими глазами, повернулся к своему верному младшему сержанту и сказал сдавленным голосом:
— Леха, танцуй!.. Кажется, мы прорвемся — смотри, как товарищ тужится.
Товарищ на трибуне краснел, бледнел, вращал глазами, переминался с ноги на ногу, сильно дышал носом, раздувая ноздри, как жабры, потел, вздрагивал от набегающих спазмов, сжимался в комок и периодически возносился на цыпочках высоко вверх, словно вслед за улетающим воздушным змеем. Он, кажется, понял, что уже никуда не добежит, даже если прямо сейчас прыгнет с трибуны на головы гостям и попробует спастись, поэтому старался не делать резких движений.
— Ну, девчонки... — у Голубкина от смеха прыгал подбородок. — Ну, выдали! Леш, я ведь даже не догадывался. Думал, мало ли. Они все секретничали, но чтобы такое.... Нет, я Сашку сейчас расцелую, она же нам с тобой в прямом смысле жизнь спасла. Не будет никакого прохождения техники, ты на Крюгера посмотри!..
Леша кивал, чувствуя, как страшное нервное напряжение понемногу отпускает. Ему уже захотелось жить, проклюнулись первые робкие мечты и планы, зародились какие-то надежды на то, что все, может, и обойдется, вернулась сбежавшая было вера в собственные силы и предназначение на Земле. Появилось даже утраченное цветовое зрение: он увидел, что на дворе конец мая, зелень свежа, небо сияет голубизной, а подкрашенная трава на газонах смотрится очень даже натурально, и не отличишь, если не знать...
Но тут Крюгер поразил всех. Собрав в кулак остатки воли, он нечеловеческим усилием подтащил себя к микрофону, набрал в легкие воздуха и заорал:
— Полк!!!.. Равняйсь! Смирно! К торжественному маршу! Поротно! Одного линейного дистанция! Равнение направо! Напра-во!.. — дыхание у него на мгновение прервалось, но все же вернулось. — Шагом марш!!!..
Заиграл оркестр, и недоумевающий полк двинулся.
Если бы майор Голубкин в этот момент внимательно поглядел на Алю, он бы заметил, что она здорово побледнела, и на лбу у нее блестят крупные капли пота. Но повернуть голову и сделать это он не мог, потому что шел в первой шеренге, прямо под взглядом умирающего начальника штаба.
Нет, на Алю слабительное, конечно, не подействовало. Таня старалась не зря, и горькие таблетки надежно спасали девушку от участи, постигшей подполковника Урусова. Дело было в другом: внезапно, словно в низ ее живота воткнули шило, там возникла острая боль и начала разливаться по всему телу горячими, почти нестерпимыми волнами. Вдобавок Алю затошнило. Это было даже страшнее боли, потому что каждый шаг тошноту усиливал, и от нее не было спасения.
— Та-ня... Мне пло-хо...
— Что?! — рыжая девушка испуганно заметалась взглядом. — Не может быть, Алька, это самовнушение!..
— Пло-хо мне... — Аля пыталась считать шаги, чтобы отвлечься. — Сде-лай что-ни-будь!..
— Господи... — Таня могла сделать только одно — выхватить подругу из строя, дотащить до санчасти и немедленно промыть ей желудок, но как раз это и было сейчас полностью исключено. — Потерпи, зайчик, русачок мой, немножко осталось.... Ну, потерпи, я тебя умоляю!
— И — раз!!! — проорал с трибуны Крюгер, почти полностью утративший рассудок от мучений.
Женская "коробка" тут же опустила руки, быстро сцепилась пальцами и в едином порыве уставилась вверх, где горели адским пламенем глаза начальника штаба. Это было уже не смешно, а страшно, потому что женщины поняли: сейчас эти глаза лопнут и забрызгают все в радиусе нескольких метров.
"Юра, Юрочка, помоги мне дотерпеть! — неожиданно для себя мысленно взмолилась Аля. — Помоги, облегчи мою боль, возьми немножко себе, просто, чтобы я дошла.... А то мне еще песню петь... Юра, милый, спаси меня!". Удивительно, но ей сразу же стало легче, словно шагающий в своей "коробке" майор на самом деле отобрал часть боли у ее измученного тела.
А может быть, это сделал и не майор, а другой человек, которого тоже звали Юра — точнее, пока его не звали никак, но это имя уже было прочно вписано в какие-то книги, недоступные для глаз простых смертных.... Так или иначе — Аля смогла вздохнуть, неуверенно улыбнулась и подумала: "Спасибо!".
Полк остановился, оркестр замолчал. Команда знаменосцев бодро утащила реликвию полка обратно в "ленинскую" комнату, где та обычно пылилась от праздника до праздника.
— Равняйсь! Смирно! Для прохождения с песней!.. Дистанция сто метров! Напра-во! Шагом марш!!! — откуда Крюгер еще брал силы, Аля не понимала. Краем глаза она увидела, как Леша и еще несколько человек торопливо, задами, убегают с плаца к своей технике, и сердито вперила взгляд в начальника штаба: "Ну, когда же?! Долго ты будешь рожи строить? Хоть ты и терпеливый, но есть же предел!".
— Господи, когда?.. — пробормотал на своем месте майор Голубкин. — Что же вы там, Сашкин, не рассчитали?..
Тронулась первая "коробка", вторая, третья... Крюгер был еще жив. Четвертая — жив. Пятая. Шестая. И, наконец, седьмая — женская.
— На счет "три" песню запевай! — негромко скомандовал майор Куклин. — Раз, два... три!..
Аля помедлила ровно на секунду дольше, чем требовалось, широко шагнула вперед, стараясь оказаться как можно ближе к торчащему у бордюра микрофону, и заорала во всю мощь своих легких:
— Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой, выходила на берег Катюша, на высокий на берег крутой!!!..
Вот тут, как раз после слова "крутой", э т о и произошло. Подполковник Урусов смог вынести все, что свалилось ему на голову, но "строевое контральто" Али Малышевой оказалось для него смертельным. Какие-то неуловимые для человеческого уха диапазоны ее голоса проникли в мучительно сжавшийся кишечник начальника штаба и буквально взорвали его изнутри, как бомба.
Женщины даже не успели дотянуть повтор куплета до конца, потому что прямо над ними мелькнуло вдруг белое, шокированное до последней степени и неузнаваемо перекошенное ужасом лицо командира полка, а потом на трибуне началась паника.
Это была именно паника, вошедшая в историю под своим "родным" именем — Извержение Везувия. То ли кто-то выпытал это имя у девушек, то ли оно самостоятельно пришло в голову господам офицерам — теперь уже и неважно. Главное состоялось: Крюгер, он же Кошмар с улицы Вязов, он же Ваня-СМЕРШ, он же Иванушка-дурачок, он же Кощей Бессмертный погиб на глазах у всего полка от острой передозировки слабительного. То есть, физически, конечно, он остался жив — от таких вещей не умирают. Но то, что произошло, вполне можно было назвать по старинке "гражданской казнью", а можно — "моральным уничтожением", кому как нравится.
Высоких гостей экстренно эвакуировали с трибуны и буквально под руки потащили в клуб, на концерт. Гости рангом пониже шли сами, громко обсуждая увиденное и делясь впечатлениями. Многие приставали к Юлии Борисовне с просьбой одолжить переписать кассету. Боец, все это время простоявший на "шухере" за углом общежития, давал машинам отмашку на возвращение в автопарк, и техника с облегчением разворачивалась и уезжала. "Коробки" распались, и командир запоздало скомандовал: "Разойдись!". Шоу кончилось.
На трибуне, с которой все скатились, словно теннисные мячики, остался только Крюгер. Он сидел на корточках, зажав ладони между колен, и тихонько выл, потому что процесс в его организме активно продолжался, и прекратить его не было никакой возможности...
— Сашка! — майор Голубкин догнал девушку у выхода с плаца и от избытка чувств прижал на секунду ее голову к своей груди, совершенно забыв и о Юлии Борисовне, и о Женьке, и обо всех остальных людях вокруг. — Милая ты моя, спасибо тебе, спасибо вам с Татьяной!..
Аля подняла на него покрасневшие мутные глаза и сказала очень тихо:
— Товарищ майор, мне нездоровится. Вот тут болит... — ее рука скользнула по форменной куртке и упала. — Очень болит...
— Где? Где?! — майор побледнел. — Опять?!.. Пошли скорее, котенок, тебя же срочно в госпиталь надо, что ж ты делаешь, мать твою...
— По-моему, это не сердце, — рядом стояла озабоченная Таня. — Что-то другое. Я не могу понять. Таблетки не вызывают ничего похожего...
— Думать надо! — Голубкин поглядел на нее, еле сдерживая бешенство. — Думать прежде, чем давать человеку неизвестно что!..
— Я думала! — глаза у Тани заблестели. — Между прочим, и о ваших проблемах — тоже!..
— Тихо! — Аля схватила обоих за руки. — Не орите, люди смотрят.
К ним уже бежали подполковник Старостенко, Юлия Борисовна и Женя. Откуда-то прилетел майор Куклин с черными от испуга глазами и сказал совершенно придавленно:
— Господи, что-то явно не так у нас с запевалами...
Аля начинала терять сознание и понимала это. Раньше обмороков у нее не было, но странное пограничное состояние, в которое она впала, было именно предвестником скорой отключки. Захотелось закричать, зацепиться за что-то в этом мире, снова увидеть свет и людей, услышать хоть какое-нибудь слово. Все ускользало, и из-за края зрения вдруг выглянула темнота, сплошная и плоская, как крашеное дерево. Аля заставила себя открыть глаза — без толку. Все без толку. Мрак сильнее солнца. И тогда она крикнула (а на самом деле чуть слышно пробормотала):
— Юра! Не уходи, помоги мне!..
— С сердцем плохо, — произнес где-то близко голос подполковника Старостенко, и все немедленно исчезло.
* * *
...— Я спрашиваю — кто?! — командир метался перед молчаливым строем, сжимая и разжимая кулаки. — Кто, какая сволочь, какой... урод напоил начальника штаба слабительным?! Я жду ответа, что вы стоите, как клены опавшие!..
Запах, который какое-то время еще витал над плацем, окончательно рассеялся, и воздух снова был чист и свеж. Пели птички. Полк хранил гробовое молчание.
— Никто отсюда не уйдет до тех пор, пока я не услышу ответа! — командир остановился, переводя дыхание. — Никто! До ночи будете стоять, до утра, до второго пришествия!.. Пока не родите, будете стоять! Никаких "домой", никаких жен и детей! Я вас в землю зарою, с грязью смешаю, мехом внутрь выверну и пущу так бегать!..
Все знали, что полковник Незванов никогда не матерится, и видели, что сейчас ему явно не хватает запаса цензурных слов для того, чтобы выразить свои эмоции.
— Идиоты!!! — передохнув, заорал он. — Вы что наделали?! Мало того, что все это случилось при генералах и телевизионщиках! С телевизионщиками я уже договорился, они все вырежут, насчет генералов пока не знаю. Но это ладно! Это ерунда!.. Генералы все-таки свои люди... в какой-то степени. А поп?! А ветеран этот с цветочком?! А гости, мать вашу так-перетак! Завтра молва пойдет на всю Москву о том, что у нас на празднике офицер при всех на трибуне обгадился!.. Ваши же вторые половины разнесут!.. — командир подумал о "вторых половинах" и мучительно застонал. — А Малышева?! Вторая за неделю "жертва развода", это ж уму непостижимо! Чего она так испугалась?.. А если она там окочурится в госпитале, как меня будут называть, знаете?!.. "Синяя Борода", блин!..
Военнослужащие, которым корректная речь командира очень понравилась, немедленно подумали, что кличка "Татарин" явно устарела, и ее пора заменить на новую, только что им самим предложенную.
— Я спрашивал Крюгера... тьфу, Урусова, — командир мимолетно покраснел, — что он ел и пил перед построением полка. Это чудо природы не помнит! Память ему отшибло! Говорит, вроде бы чай с баранками. Где он взял баранки? Кто заваривал ему чай?.. Я ведь выясню! У меня есть соображения. Голубкин! — он вдруг ткнул пальцем в сторону первого узла связи. — Выйди из строя!
Майор, измученный, с серым лицом, молча повиновался. В госпитале ему сказали, что у Альки действительно стенокардия, хотя и слабо выраженная, но сейчас дело совсем не в этом. Характер болей и тошнота наводят на мысли об аппендиците, так что, возможно, девочку придется оперировать. С тем он и вернулся в часть, о том и думал, уныло глядя на полковника Незванова.
— Что ты на меня смотришь? — тот набычился. — Учти, Юра, если это твоя работа, тебе будет все! И суд чести офицера, и увольнение по статье, и такая характеристика, что ты поседеешь сразу, как ее увидишь! Все тридцать три удовольствия! Хватит с меня ваших игр с мышками и люками, хватит возни вашей не по делу, у меня и так забот полон рот!.. Подойди ко мне, что ты там жмешься! Если твоя Малышева живая из госпиталя вернется, я из нее все вытрясу, поверь мне! Это твои штучки, в твоем стиле, ты вполне способен такое сотворить...
Майор Голубкин подошел к командиру, встал рядом с ним и обвел взглядом полк. Долго смотрел на Алексея, на Таню, потом опустил глаза и сказал:
— Да. Это я сделал. Насыпал ему порошок в чай, пока его в кабинете не было...
Все ахнули. Командир опешил:
— Какой порошок?
— Да не знаю, — майор пожал плечами. — Купил вчера в аптеке, сказали — сильное...
— Слушайте, хватит! — Таня не выдержала и начала сердито проталкиваться вперед, наступая на ноги сослуживцам. — Хватит, куда вы лезете, товарищ майор! Не надо меня выгораживать, я без адвокатов как-нибудь обойдусь! — она чувствовала, что ныряет головой в омут, и почти радовалась этому, как избавлению. — Неужели не ясно, что Крюгера слабительным напоила я? Что вы там несете про порошки! Я же медсестра, у меня этого слабительного — вагон и маленькая тележка!
— Таня, заткнись! — Голубкин сделал к ней протестующий шаг.
— Не заткнусь! — девушка весело оскалилась. — Я за Катьку Приходько хотела отомстить, потому что этому козлу было наплевать, что она умерла! Он перед построением зашел ко мне руку перевязать, вот я и намешала ему от всей души, целый стакан, пополам с газировкой!..
Командир убито молчал.
— Не верите — спросите у него! — Таня улыбнулась и встала к строю лицом. — Он должен это помнить. Не все же мозги у него через задницу вытекли. А Сашка, дура, за него испугалась, думала, помирать собрался. Она у меня впечатлительная, жалеет его... убогого.
Пауза держалась долго. Так долго, что стал слышен шум транспорта далеко за забором, гудок электрички на станции, веселые голоса во дворе ближней девятиэтажки. Проехала машина, и все буквально почувствовали шорох ее шин по асфальту ведущей к метро дороги. В столовой гремели бачками и ложками повара, там готовился обед для личного состава. А на плацу было тихо, как в морге.
— Майор Голубкин, идите на свое место, — наконец, произнес командир полка, отвернувшись и устало, как загнанная лошадь, дыша. — На сегодня вводных больше нет. Все свободны до понедельника. Кроме рядового Плетневой, естественно.... Эту даму я попрошу задержаться для разговора. Но это тоже ненадолго, Татьяна Николаевна. Нам вообще нет смысла вас надолго задерживать здесь.
Таня повернула голову и встретилась взглядом с ненавистным сероглазым майором, на щеках которого пылали резкие злые пятна румянца. Этот человек отнял у нее Альку, он же — по большому счету — отнял у нее и службу, но неожиданно для себя она вдруг улыбнулась ему и попросила:
— Юрий Евгеньевич, оставьте мне свой домашний телефон. Мы Алю сегодня навестим, и я вам позвоню вечером, скажу, как она себя чувствует.
