Прекрасный новый мир (Мв-23)

Он повернулся к колонне.

— Сбор. Выход через десять минут.

Он не оглянулся больше ни разу.

Колонна снова вытянулась в походный порядок. Моторы заревели. Пыль пошла над дорогой густым хвостом.

Когда оазис остался позади, один из офицеров, глядя назад, заметил:

— Господин майор, мы почти до дна выбрали колодец.

— Значит, будут ждать, пока вода наберётся вновь, — ответил Кресснер.

И повернулся к югу. Туда, где в дрожащем мареве уже скоро должны показаться первые отроги великих гор. Где начиналась настоящая работа.

Он не видел, какими взглядами их провожали оставшиеся у колодца люди. И не слышал, что им говорил в эти минуты их вождь — тот высокий старик с белой бородой.

-Они нам солгали! Воины Железного Хана — страшны в бою, но они не трусы. А эти боялись — что мы будем стрелять им в спину. Боялись нас — хотя их было больше, и у них были железные машины — но трусливые души. Раб, даже взяв в руки оружие — воином не станет. Они — не воины!

А значит — если завтра встретимся при другом раскладе — разговор будет уже иной!

Афганистан. Авиабаза Баграм. Этот же день.

Ещё вчера здесь было почти спокойно.

Баграм — аэродром молодой, но уже солидный, выстроенный советскими инженерами с той обстоятельной уверенностью, с какой закладывают не временный лагерь, а точку на карте, рассчитанную на десятилетия. Длинная бетонная полоса тянулась по долине, как прямая стрела, способная принять всё — от лёгких истребителей до тяжёлых машин дальней авиации. По краям стояли ангары, мастерские, склады, топливные резервуары, антенны радиолокаторов — всё, что превращает кусок земли в узел силы.

База была арендована у Афганистана на долгий срок, почти век — срок, который в этих краях воспринимался не как договор, а как судьба. И, к удивлению многих, соседство оказалось терпимым. Советские военные держались сдержанно: в мечети не вмешивались, мулл не трогали, обычаи не ломали. Платили исправно. Работу давали. Местные быстро поняли главное — здесь не пришли менять их веру. Здесь пришли закрепиться.

Потому жизнь вокруг базы текла ровно. До сегодняшнего дня. С рассвета всё изменилось.

Сначала — гул. Далёкий, ровный, не похожий на привычные перелёты. Затем — точки в небе. Потом — первый заход на посадку. И ещё. И ещё.

К полудню аэродром было не узнать. Полоса работала без остановки. Машины садились одна за другой, с интервалом в считанные минуты. Колёса били по бетону, взвывали тормоза, парашюты раскрывались белыми хлопками. Следом — новые заходы, новые тени на земле, новые ревущие силуэты.

Стоянки заполнялись. Истребители — знакомые силуэты "МиГов", стоявшие рядами, как клинки, готовые к броску. Чуть в стороне — более тяжёлые, вытянутые Як-25, с их длинными носами и настороженной посадкой ночных охотников. Бомбардировщики Ил-28, строгие, приземистые, с тяжёлым, уверенным силуэтом. А за ними — Ту-16, серебристые стрелы, способные ударить на расстоянии, где уже не видно цели.

Между ними — транспортные машины, бесконечные, как караваны. Они выгружали ящики, бочки, оборудование, людей. Техников, расчёты, связистов. Вся база дышала движением.

К вечеру свободного места почти не осталось.

Самолёты стояли крыло к крылу, хвост к хвосту. Между ними сновали тягачи, грузовики, заправщики. Люди бежали, кричали, отдавали команды. Радиостанции трещали непрерывно. В ангарах гремел металл, стучали инструменты. На позициях ПВО разворачивались расчёты, зенитчики подтягивали кабели, проверяли прицелы. Локаторщики поднимали антенны — и те медленно поворачивались, ощупывая небо.

Всё происходило быстро, но без суеты — с той чёткой слаженностью, которая бывает только у хорошо подготовленной машины.

Слишком хорошо подготовленной для "учений".

Местные жители стояли на расстоянии, за линией постов, и смотрели.

Они видели многое в своей жизни: караваны, отряды, чужие армии. Но такого — нет. Не десяток самолётов, как прежде. Не редкие перелёты. А настоящий поток, непрерывный, тяжёлый, словно небо само выталкивало сюда металл и огонь.

— Учения, — говорили им.

Сухо. Спокойно. Без подробностей.

Афганские власти получали те же ответы. Бумаги были в порядке. Договоры соблюдены. Формулировки — безупречны.

Учения. Но воздух не верил словам. В нём стояло напряжение — плотное, почти осязаемое. Оно чувствовалось в голосах дежурных, в коротких командах, в том, как офицеры говорили между собой вполголоса, не договаривая лишнего. В том, как техники работали быстрее обычного. В том, как караулы проверяли документы дважды.

Даже ветер, казалось, стал осторожнее.

Над полосой висел гул моторов, не утихающий ни на минуту. Где-то в стороне прогревали двигатели — длинный, низкий рёв, от которого дрожала земля. В небе продолжали появляться новые точки.

База, рассчитанная на спокойную службу, вдруг стала узлом. Слишком плотным. Слишком насыщенным силой. И каждый, кто хоть немного понимал в военном деле, чувствовал: так не собирают авиацию просто ради показательных манёвров.

Так собирают перед чем-то. Перед ударом. Или перед войной.

Афганистан. Кабул. Этот же день

Во дворце было прохладно — той сухой, каменной прохладой, которую умеют хранить только старые стены Востока. За решётчатыми окнами лежал залитый солнцем Кабул; белели стены, мерцали купола, дрожал в жарком воздухе далёкий горный хребет. Но в самом дворце уже чувствовалось не лето, а политика: тишина была слишком осторожной, шаги слишком приглушёнными, а взгляды — слишком внимательными.

Король Мохаммед Захир Шах принял советского посла в малом зале аудиенций — неофициально, но и не по-домашнему. Всё здесь было рассчитано на разговор серьёзный и, быть может, опасный: низкий столик с нетронутым чаем, двое адъютантов в тени у дверей, и между креслами то выверенное расстояние, которое оставляют не друзья, а люди, не желающие уступать друг другу ни полшага.

Советского посла звали Алексей Михайлович Воронцов.

Он был из той породы дипломатических людей, у которых вежливость не смягчает, а скрывает нажим. Лицо спокойное, седина на висках аккуратная, движения точные. Он сел только после того, как король жестом позволил ему это.

Захир Шах начал без обходных фраз.

— Господин посол, — сказал он ровно, — я желал бы получить ясное объяснение. С какой целью Советский Союз сосредоточил на авиабазе Баграм столь значительные воздушные силы?

Воронцов чуть склонил голову.

— Ваше величество, вам, без сомнения, известны события у ваших южных соседей. Обстановка там развивается крайне тревожно. Товарищ Сталин в Москве считает невозможным оставаться равнодушным, когда под угрозой оказываются его друзья и союзники.

Король не изменился в лице.

— Допустим. Но если с базы, расположенной на моей территории, будет нанесён удар, то, по международному праву, это автоматически делает Афганистан воюющей стороной.

Теперь пауза возникла уже у Воронцова.

— Не во всяком случае, — осторожно заметил он.

— Во всяком, кроме одного, — перебил король. — Если речь идёт о полицейской операции по просьбе законного правительства другой страны против мятежников на её территории. Удар по ранадивцам можно было бы, с натяжкой, так истолковать. Но удар по Пакистану — это уже не индийское дело. Это означает, что с афганской земли совершается нападение на соседнее государство. А следовательно — это уже и моя война. Вы это понимаете, господин посол?

Воронцов выдержал взгляд.

— Понимаю, ваше величество.

— Тогда позвольте задать вопрос прямо. Если Советский Союз намерен использовать Баграм не только против мятежников внутри Индии, но и против Пакистана, чем именно он собирается компенсировать Афганистану вступление в войну?

Это было сказано без раздражения, почти сухо. Но именно эта сухость делала вопрос острым, как нож.

Воронцов сложил пальцы домиком.

— Москва высоко ценит благоразумие вашего правительства и полностью осознаёт тяжесть тех решений, которые могут лечь на Кабул.

— Высоко ценит — это не договор, — сказал король. — Мне нужны не любезности, а понимание того, что получит моя страна, если окажется под ударом.

Посол впервые позволил себе чуть менее дипломатический тон.

— Ваше величество, времени на длительный торг у нас, к сожалению, почти нет.

— Именно поэтому я и задаю вопрос сейчас, — ответил король. — Если завтра с Баграма поднимутся советские бомбардировщики на Пакистан, сегодня я должен знать, что Советский Союз даст Афганистану взамен.

Воронцов помолчал, затем сказал уже без тумана:

— В случае, если события примут крайний характер, Советский Союз готов дать Афганистану твёрдые гарантии безопасности.

— Что именно вы называете твёрдыми гарантиями?

— Военный союз, — ответил Воронцов. — Формальный или закрытый, если потребуется. С обязательством рассматривать нападение на Афганистан как нападение на Советский Союз.

Король слегка откинулся в кресле.

Это уже было не обещание благожелательности. Это был переход в другую лигу.

— Дальше, — сказал он.

Воронцов продолжил:

— Ускоренные поставки вооружения. Артиллерия, средства ПВО, бронетехника, стрелковое оружие, связь. Военные советники — в объёме, который вы сочтёте приемлемым. Подготовка кадров. Кредитные линии. Инфраструктурные проекты. Дороги, аэродромы, энергетика. Москва понимает, что безопасность не бывает бесплатной.

— А экономическая помощь? — спросил король. — Не только оружие. Если моя страна станет фронтовым государством, ей понадобится не только стрелять, но и кормить себя.

— Это тоже входит в расчёт, — ответил Воронцов. — Поставки горючего, зерна, промышленного оборудования. Возможность долгосрочных соглашений, выгодных Кабулу.

Король медленно кивнул. Потом сказал:

— И Пуштунленд?

Вот теперь Воронцов посмотрел внимательнее.

— Советский Союз считает нынешнее положение пуштунских земель исторически неестественным.

— Это хороший дипломатический оборот, — заметил Захир Шах. — Но я задал иной вопрос. Если Афганистан, по вашей милости или с вашей помощью, получит пуштунские территории, как Москва видит последствия этого внутри моей страны?

Воронцов не ответил сразу.

Король продолжал сам:

— Вы ведь понимаете, что это не только внешняя победа. Это и внутренний перевес. Если миллионы новых пуштунов войдут в состав королевства, равновесие между пуштунами, таджиками, хазарейцами, узбеками и другими народами изменится. И мне трудно поверить, что товарищ Сталин отнесётся с восторгом к перспективе, при которой таджики — народ, частью живущий и в Советском Союзе, — вдруг окажутся в Афганистане ущемлённым меньшинством.

Это был уже удар не по форме, а по сути.

Воронцов слегка сжал губы.

— Москва, разумеется, не заинтересована в создании у своих границ нового очага национальной напряжённости.

— Вот именно, — сказал король. — Поэтому мне недостаточно услышать: мы благожелательно отнесёмся к расширению Афганистана. Я должен знать, не попытается ли Москва потом вмешиваться в мой внутренний порядок, прикрываясь защитой таджиков или кого-либо ещё.

Посол распрямился.

— Ваше величество, Советский Союз заинтересован прежде всего в стабильном Афганистане. Не в хаосе. Не в межплеменной войне. И не в государстве, которое после расширения утратит способность управлять собой. Если территориальный вопрос будет когда-либо решён, Москва предпочла бы видеть его решённым так, чтобы новая конфигурация усиливала Афганистан, а не разламывала его.

— Это уже ближе к делу, — сказал король. — Но всё ещё недостаточно.

За окнами кричала птица. Кто-то прошёл по внутреннему двору. Разговор всё более напоминал не дипломатическую беседу, а срочное штабное совещание двух людей, оба из которых понимали, что время уходит.

— Скажу иначе, — продолжил Захир Шах. — Если Советский Союз использует Баграм только для ударов по силам Ранадива — вы формально помогаете законному индийскому правительству. Это опасно, но ещё терпимо. Если же хотя бы один ваш бомбардировщик с моей территории ударит по Пакистану, вы втягиваете меня в войну. В таком случае мне нужны не общие слова, а очень конкретные обязательства: защита Афганистана как самого СССР, срочные поставки оружия, военные советники, экономическая помощь — и ясное понимание, что Москва не станет потом раскачивать мой внутренний баланс.

Воронцов смотрел на него уже без тени любезной дымки.

Теперь говорил не посол с монархом.

Говорили двое людей, каждый из которых понимал цену часа.

— Я не уполномочен подписать здесь и сейчас полный договор, — сказал Воронцов. — Но я уполномочен передать в Москву, что именно ваше величество считает необходимым условием.

— Передайте, — сказал король. — И передайте ещё одно. Афганистан не желает, чтобы с его земли начиналась война с Пакистаном — если только Советский Союз не готов немедленно превратить судьбу Афганистана в свою собственную судьбу, не на словах, а в документах, поставках и действиях.

Воронцов медленно кивнул.

— Я передам это без смягчений.

— И ещё, — добавил король. — Пока решения нет, я исхожу из того, что Баграм не должен использоваться для ударов по Пакистану. Иначе вы поставите меня перед фактом — а это не лучший способ разговаривать с союзником.

Союзником. Слово было выбрано намеренно двусмысленное. Не отказ. Но и не согласие.

Воронцов уловил это.

— Я понимаю вас, ваше величество.

— Надеюсь, — сказал король, — что в Москве тоже поймут. Потому что если они не поймут сейчас, потом понимать будет уже поздно.

Теперь в комнате стало по-настоящему тихо.

За окнами был Кабул, лето, пыль, горы. А где-то к северу, в Баграме, стояли самолёты, готовые изменить границы, союзы, судьбы — быть может, уже в ближайшие часы.

И оба собеседника знали: времени на длинную игру больше нет. Оставалось только успеть назвать цену — до того, как начнут взлетать бомбардировщики.

Москва. Гостиница "Украина". Второй день пребывания семьи Смитов

Полина пришла утром, ровно в девять — как договаривались вчера. Едва она успела сказать обычные слова приветствия, как в дверь номера постучали. Роберт Смит уже хотел встать, но она опередила его, подошла к двери, открыла — и на мгновение задержалась в проёме.

В коридоре стояли двое мужчин. Один — сухощавый, в безупречном сером костюме, с аккуратно зачёсанными волосами и лицом человека, привыкшего говорить осторожно даже о погоде. Второй — моложе, с блокнотом в кармане пиджака, слишком живыми глазами и той особой небрежностью, которая у газетчиков часто бывает тщательно подготовлена заранее.

— Мистер Роберт Смит? — спросил первый. — Генри Уитмор, посольство Соединённых Штатов. А это мистер Чарльз Бентон, Washington Post.

Полина повернулась к Смитам:

— Это к вам.

Уитмор вошёл, оглядел комнату и слегка улыбнулся.

— Простите, но нам необходимо поговорить с американскими гражданами без посторонних свидетелей.