Яков поднял глаза на товарища и мелко закивал, соглашаясь с точным замечанием. Ветер вырвал из его крыла старое перо.
— Всего одна девушка выдержала четыре лезвия. Дважды он вонзал его меж позвонками. Это убивало болью наверняка. Убийца заходит далеко в лес, использует толстый, надёжный кляп, но даже так крики долетали до окраин Роуселя.
— Под клыками демона должно кричать, что услышат на краю света.
— Он вовсе не демон, но душа его черна, как агат!
— Чёрная душа, — задумчиво посмаковал фразу Константин. — Душегуб бросает тела в лесу?
— Верно. Ты хочешь спросить, почему последнюю девушку он бросил на ступенях церкви?
— Именно это и вводит меня в недоумение.
— Судя по всему, у него не вышло. Он набросился на девушку прямо здесь, но не смог скрутить её. Поднялся шум — ему пришлось убить жертву на месте. И бежать. Здесь больше ничего сказать не могу.
Брат Яков поднялся и принялся жёсткими шлепками стряхивать пыль с балахона. Неторопливо спустившись лестницы, он в какой-то момент обернулся, надолго задержав взгляд на острых углах церквушки. Чуть слышно рядом с ним встал Константин. Скрестив руки на груди, он решил заняться тем же, чем и товарищ.
Вывод его был прост:
— Омерзительно.
— Эта постройка убога, не спорю.
Инквизиторы двинули прочь от явно бездарного здания (если сравнивать с шедеврами архитектуры столицы). Яков сделал несколько шагов в сторону узкой улицы, где больше всего кирпичных домов, но передумал, завернув дугу.
Экзекутор-человек чуть нахмурил брови: сомнения брата Якова ему сильно не нравятся:
— Есть след? Ведь так, брат?
— Хуже, — провёл чиньо рукой по лысине, — сразу два следа. Оба мутные и слабые, поэтому не могу выбрать.
— Тогда предлагаю по порядку оба.
— Как и всегда в таких случаях, брат.
Яков добрался охотничьим псом до первого дома, простого, неказистого. Темноволосый кудрявый парень примёрз к земле, как только увидел приближающихся железных отцов.
Собираясь изначально пройти мимо, чиньо остановил товарища жестом и указал на хозяина дома. Патлатого чуть удар не хватил, занятый починкой пугала, он еле заметными шажками потащился вглубь огорода. Хват Константина чуть не оторвал тому воротник — немаленький парень повис крохотным щеночком.
Яков распустил крылья, закрывшие парню небо. В правой руке светловолосого появился молоток.
— Я ломаю ему руки? — спокойно вопросил Константин, потрясая сходящим с ума подозреваемым.
— Не торопись. Я читаю...
— Если не выйдет, брат Яков, боль заставит его признаться!
Тут парня окончательно согнуло ужасом, он заёрзал ногами. Сиплый голосок похож на мышиное верещанье:
— Я ничего не сделал... нет!
— Не сделал? — приблизил Константин щенка к своему лицу. — Ты смеешь заявлять о своей невинности? Червь, который даже не ведает, что есть грех, а что — нет!
— На нём след... но не пятна смерти, — загнусавил чиньо, перетаптываясь с ноги на ногу. — Ты же спал с ними?
Глаза малыша раздулись до размеров серебряных монет, блестят так же неистово, практически звучит звон. Раскаянье застряло в горле несчастного — демоны грызут его нутро, он не владеет собой... и это дико злит святых отцов:
— Отвечай! Или я должен соскрёбывать правду с твоего языка? — завибрировало серебряное оружие Константина.
— Признаю, я делал это! Но я не убивал! Я не виноват!
— Он не виноват, — подтвердил Яков и разочаровано отвернулся. — Простой бабник, к нему ходили многие девицы в Роуселе.
— Растлитель! Он портит невинных, а мы ещё тратим на него время!
— Оставь его.
Яков спешным шагами заскользил по грязи прочь. Экзекутор-человек собрался было двинуться вслед, бросив кудрявого, но тот совершил роковую ошибку — зарыдал. Плач парня так тонко взыграл на нервах блондина, что тот со злости хлестнул молотком. Но то, что считается у Константина шлепком, свалило крепкого паренька.
Он оставил бездыханное тело, занятый лишь чистотой своего оружия и мелькающими лицами вновь собравшихся зевак.
В ушах чиньо появился шум: что-то невнятное, оборванные фразы или дребезжащий грохот. Но сквозь свист ветра и деревенскую возню начинают высовывать свои голосистые черты истошные вопли, плач и плеск крови! С каждым футом Яков всё чётче и чётче видит очертания дьявольской пентаграммы, её щупальца извиваются перед самым лицом!
Инквизитор видит чёрные пятна, грязные полосы... такое встречалось и раньше — перепачканные ужасом пыток души мечутся вокруг дома убийцы, сеют направо и налево эфир своего ярости. Стоит моргнуть — фантомы растворяются, ещё моргнуть — последствия ада окропляют Роусель.
Яков переходит на бег. Константин бросается за ним, оглядываясь на неотступно бредущих за спиной селян. Они осмелели и сбились в алчущую развязки стаю.
Ведун не заметил лужу и замочил ноги до середины голени. Он несётся, как сумасшедший, для него приобретает смысл только цель, но заметна она оказывается только тогда, когда вырастает перед самым носом. Яков, чуть не спотыкаясь, останавливается перед приземистой избой.
Затаилась среди яблонь, не исключено, надеется, что её там попросту не заметят. А инквизиторы не найдут хозяина...
— Как бы ни так. Да, брат?
— О чём ты? — подоспел Константин.
— Он здесь! — оскалился в предчувствии праведного наказания чиньо. — След чёткий, ясный. Вкусный след, брат.
— В этом доме... Зеваки собрались, могут предупредить.
— Спасти своего, пусть он и убийца?
— Они могут.
— Всё равно никуда не денется. Верь, я не ошибся — хватай его, как только заметишь.
Инквизиторы двинули к дому — так бескрайние армии снимаются с места. Поступь железных отцов впитывает праведный гнев, начинает шататься земля. Кровь до боли накаляет сосуды на лице, они обжигают, как намотанная вокруг лица раскалённая проволока.
Яков только у этой избы понял, насколько же ужасен нимб этого адского выкормыша. Грязный, чёрный, ржавый... был бы чиньо поэтом, выбрал бы точный эпитет.
Константин сделал вид, что понял эти эфемерные истины по лицу мужчины, выглянувшего из окна. Высказав, что увидел за занавесками лик настоящего изверга, он снял с пояса молоток. Нет, он ошибается... он много не видит.
Очевидно, самонадеянный убийца не подозревает, что вычислен, потому как вместо побега решил встретить гостей. Трясётся, глаза пучеглазого разучились стоять на месте, а толстые губы шлёпают, как у брошенного на берег сома. Но страха не больше, чем у других людей, встретивших инквизиторов.
У порога Константин предпринял решительный рывок, ловко ухватив душегуба за шиворот. Тому не хватило реакции хоть что-то противопоставить. Здоровенный человек вытянул безвольного убийцу из избы.
— Это он, брат.
— Это не оставляет сомне... Что это ещё?
Светловолосый не ожидал сопротивления, тем более он не ждал, что у убийцы окажется нож в рукаве! Стремительным ударом тот порезал руку экзекутору, тем самым высвободившись. Стоило коснуться земли, нескладный мужик шмыгнул обратно в дом с шокирующей скоростью.
Константин привык к боли — глубокий порез он воспринял, как укус блохи. Но сам факт сопротивления ударил в гонг его ярости! Сперва он попытался ударом свалить убегающего, а затем метнул серебряное оружие следом — промахнулся, вогнав снаряд глубоко в хлипкий косяк.
Убийца понёсся вглубь дома, через удар сердца за ним бросились инквизиторы. Константин на ходу вырвал молоток и первым ринулся сметать всё с пути в погоне за извергом. Его спина бесконечно скрывается за многочисленными поворотами, комнат оказывается просто тьма для захолустной избы. Наконец беглец оказался зажат в углу, но быстро сообразил и прыгнул в окно. Выбив стекло плечом, он вывалился на улицу — Константин бесстрашно полез на торчащие осколки, не без труда протиснувшись в мелкое окошко.
Якову в эту дырочку не пролезть с его-то крыльями — он выбывает из погони.
Его товарищ же стискивает зубы — боится загрызть жертву. Обречённый успел набрать фору, но расстояние тает, так что у душегуба нет надежд. Константин думает схватить погань на границе с лесом.
Лезвие палача подшпорило изверга — он перескочил забор с ловкостью восточного шпиона. Экзекутор не уступил в прыткости преследуемому. Высокая трава мешает бежать, не говоря уже о массивном балахоне. Бойцы вроде Константина не раз роптали, что хотели бы другие одежды.
А беглец ещё, как назло, несётся ровно, не спотыкаясь и не теряя скорости. Вот он уже оббежал ободранную ветром берёзу, ещё поддал и нырнул в густые кусты. Светловолосый взял заросли на таран, пробился к плотно растущим соснам. Пятерня их образует самый настоящий колодец... Убийца скрылся из виду.
Темно, что вглядываться без толку — инквизитор бросился вперёд, понимания что деться-то беглецу некуда, не успел бы. А вот и он! Кретин притаился точно среди пяти сосен, надеясь потягаться в боевых навыках с гороподобным, пропитанным сражениями железным отцом. Нож летел в спину, но с рефлексами Константина этот выпад не опаснее укола косоглазого.
Воитель схватил запястье, вывернул руку, обезоруживая опрометчивого драчуна. Удар в живот должен размазать нутро твари и сломать рёбра! Затем Константин схватил противника за голову и приложил затылком об ствол! Упавшему он раздробил правое колено молотком и тотчас придушил, чтобы тот не брызгался воплями!
На этом хватит. Вот уже и Яков поспевает.
— Они схватили его! Убийца пойман!
Весь Роусель сбежался посмотреть на полумёртвого урода, которого два инквизитора тащат по грязи. Меньше часа понадобилось им, чтобы вырвать этот сорняк. В жуткого зверя тычут пальцами, на его голову сыплют проклятия! А в душах пляшут в обнимку многие чувства: страх... чудовище даже в таком жалком состоянии холодит сердца своим видом; ярость... весь городок един в желании растерзать убийцу его дочерей; сострадание... да, несведущие агнцы готовы прощать не думая.
Людей много, они заполняют широкие улицы, но покорно расступаются перед слугами господа. Яков замечает в мельтешении лиц старосту и священника, но они ему уже не интересны. Всё уже сделано.
Так весь городок проводил инквизиторов с жертвой до кареты. Возле церквушки столпилось и стариков, и детей. Все затихли в ожидании развязки, ожидании эпилога судьбы безбожника, но когда его просто затолкали в карету, толпа недоумённо охнула. Яков только поставил ногу на подножку, как в спину ударилось неуважительное роптание:
— Но как же наказание, святые отцы? — прохрипел кто-то через слёзы. — Он же достоин смерти!
Чиньо отступил от кареты и развернулся к толпе. И тут же городок накрыл, как вой колокола, грозный рёв Константина:
— Этот убийца будет сожжён на костре в столице! Такова воля Святой Церкви! Там его смерть увидит больше людей, больших она чему-то научит!
— Но как же мы? На наши жизни свалилось это горе — мы и заслуживаем справедливости! Почему справедливость должны отнимать у нас жители столицы?
— Как твой язык посмел выдать такую мерзость? Ты смеешь ставить своё мнение выше мнения Церкви, выше мнения Бога? В этой карете есть ещё место!
Яков молча стоял, выслушивая речи товарища. Бесполезно: истина неважна этим людям, их глаза застила пелена. Крови не избежать, как бы ни были убедительны железные отцы.
— Всех вы не закуёте в кандалы! — неожиданно вылупился из куриного яйца орёл. — Мы требуем правосудия! Все мы!
— Мы вырвем его из ваших рук! — вторил ему очередной смельчак. — Господь не поступил бы так! Мы должны видеть смерть убийцы!
— Наши страдания должны быть вознаграждены!
— Сейчас я награжу ваши страдания! — взревел Константин, взмахивая молотом.
Неведомая проказа напала на жителей Роуселя, лишая их рассудка. Из толпы сразу несколько десятков бросилось на инквизиторов. Светловолосому не составило труда в одночасье проломить головы троим, Яков же без труда разбросал пятёрку, сметая людей кулаками и крыльями!
Вокруг Константина заплясали человек семь, но экзекутор медведем бросился на окружение, убив меткими ударами ещё двоих. Яков за его спиной носится тенью, ломая челюсти и сворачивая шеи. Экзекуторы калечат и убивают мужчин одного за другим, расшвыривают их, как тюки сена! В одночасье на площади оказывается больше мёртвых тел, чем их осталось за спиной изверга, которого так отчаянно отстаивают служители Господа.
Осознав тщетность своих атак, драчуны разбегаются. Разбегаются все жители Роуселя.
Константин высоко поднимает окровавленный молот и изрекает:
— Измена! Измена своей вере! Измена Господу! Кто смеет кидаться на Бога с кулаки — зверь, дикарь, варвар, еретик! Целое поселение антихристов, вы вздумали идти против Бога, против справедливости! Вы все будете гореть на кострах! Весь городок будет гореть! Его сотрут с лица земли, о нём забудут, его вымарают из истории, чтобы не позориться перед Господом! Вы все будете гореть!
Инквизиторы отбыли из Роуселя. Уже час тащатся подальше от гадкого места, рассадника гадов и безбожников. Взгляд Константина не отрывается от окна, создаётся впечатление, что он сквозь сосны и дубы смотрит точно на ублюдочный городок, где скоро растечётся жидкое пламя.
После случившегося Яков не думает даже его усмирять. И не к чему: обвинить Инквизицию в неправоте — верх безумия, верх неповиновения! Разумеется, здесь будет вся рать Папы, всё его воинство, которое будет сдирать кожу с наглецов!
Стоит только вернуться с донесением.
— Почему вы уберегли меня от них?
Это было неожиданно. Яков с Константином взъерошились громадными хищными кошками, словно изувер плеснул на них не слова, а ледяную воду. Оба с трудом скрутили желание уничтожить подонка на месте! Из каких грязных карманов он наскрёб эту наглость?
Цыплёнок! Он сидит в позе тщедушного цыплёнка, подгибая побитые и сломанные конечности, он дрожит, как цыплёнок, на его лице и теле кровь с грязью во всех возможных сочетаниях.
Мерзок и жалок! Уже не тот острозубый демон, что убивал девушек.
Но внезапно для всех троих, Константин решил ему ответить:
— Ты нужен. Не подумай, что ты слышал правду — сжечь тебя в столице будет без разницы, что сжечь здесь.
— Я не понимаю...
— Потому ты и режешь девиц, а мы ездим на каретах. Во всём есть смысл, который таким, как ты, не уразуметь, — Константин заглянул прямо в трусливые глаза душегуба. — Ты нужен лишь своими умениями. В Инквизиции нужны твои навыки, ты научишь нас так умело вонзать лезвия. Стали бы мы приезжать по иной причине...
37
Листай Я. Краса русалья 16k "Рассказ" Фэнтези, Хоррор
Тринадцатая страница Видели обезьяну? Воистину, во всей Мирабилетании не встретишь более уродливого существа! И я скажу вам, в чем причина этого уродства: ее никто не любит. Кому, как не мне, знать, что когда обезьяне грозит опасность, то она берет на руки и прижимает к груди любимого детеныша, в то время как второй, нелюбимый, сам взбирается к ней на спину. Если преследователь проявляет настойчивость, то усталая обезьяна, для того чтобы спастись самой, бывает вынуждена бросить того, что держит на руках, а другой продолжает крепко держаться за ее плечи и тем самым избегает опасности вместе со своей матерью. При взгляде на нашего короля, Гонория Уродливого (да продлят его годы святые Аббан и Аббон!), невольно приходишь к мысли о том, что, возможно, не так уж и был неправ неистовый д'Арвин, бунтарь и еретик, окончивший свою жизнь на костре, когда утверждал, что человек произошел от обезьяны. Королева-мать терпеть не могла ни своего старшего сына, ни его скончавшегося от цирроза cocu de pere, и прочила в престолонаследники сына младшего, Иоанна, подозрительно похожего на нашего красавца-сенешаля, но как раз во время коронации и мать, и дофин, ровно как и еще полторы сотни достойных во всех отношениях граждан были отравлены злодеем-поваром, которого Гонорий тут же и покарал, заколов его на глазах у тех счастливчиков, которые не ели julienne a la royal. Да, ходили темные слухи, но болтунам быстро заткнули рот, и Гонорий Уродливый вступил на престол. Итак, короля никто не любил, но он все равно хотел жениться. Это было непросто. Как известно, ни физические недостатки, ни скверные манеры, ни рыбья кровь, перекачиваемая заячьим сердцем, ни дурной запах изо рта (помойная яма до завтрака и выгребная после), который сам Гонорий иногда с удивлением замечал, и тогда в попытках заглушить его сосал чеснок — все это никогда не было серьезным препятствием для предприимчивой девушки, желающей выйти замуж. Наш бедный уродец столкнулся с проблемой иного рода. Дело в том, что, согласно тысячелетней традиции, освященной авторитетом нашей святой матери церкви, королевская особа мужского пола имеет право связать себя узами брака лишь с той, чья безусловная девственность является порукой ее целомудрию. А вот с этим у нас дела обстоят не лучшим образом. "Сoncubitant", — так ответил на вопрос об основном роде деятельности аборигенов один известный путешественник, в начале века посетивший страну, чье название отзывается во рту вкусом мирабели и миндаля. Боюсь, что с тех пор мало что изменилось. Не случайно бытует поговорка, что господь создал людей, а мирабилетанец — бастардов. Ситуация усугублялась тем, что среди всех сословий нашего государства с некоторых пор распространилось поверье (по моим сведениям совершенно необоснованное), что соитие с девственницей излечивает от дурной болезни, завезенной моряками из-за Воды, и уже скоро то, что мы аллегорически называем гименеем, стало большой редкостью в наших широтах. Теперь осторожные родители держат дочерей под замком, а некоторые даже приставляют к ним охрану из тяжеловооруженных и спереди и сзади тартарских дев, славящихся своими усами и суровым нравом. Но пару лет назад у короля появилась надежда: прекрасная Гвинерва, баронесса де Гуй, как будто ответила ему взаимностью. Очарованный ее огненным темпераментом и рыжими кудрями, влюбленный Гонорий весь год напропалую ухаживал за ней, и дело уже катилось к свадьбе, но однажды умирающий от нежности жених неожиданно нагрянул в летний замок своей невесты и обнаружил будущую королеву, сидящую за столом в компании трех мужей, в эмблематическом смысле представляющих собой наш государственный герб (золотая лисица в окружении трех собак на червленом поле): сэр Альфонс, блондин, бывший любовник, держался под столом за левую августейшую коленку, благородный рыцарь Фальстаф, брюнет, командир королевских барабанщиков, любовник будущий, — за правую, а шатен, широко известный в узких кругах менестрель Гарет Недоучка, представляющий настоящее, сидел напротив баронессы и держал ее руки в своих. Чем эти четыре существа, сплетенные меж собой на манер геральдической монограммы, так разгневали короля, осталось неизвестным, но только он приказал немедля их четвертовать, а останки бросить крокодилам в замковый ров. На следующее утро Гонорий раскаялся в содеянном, но, как писал в "Физиологе" Фома Аквинский: "Нет ничего изворотливей человеческой совести, способной раскорячиться в самых причудливых положениях над пропастью собственных угрызений". Папская булла, стоящая королю одного тучного города и пяти зажиточных деревень, официально провозгласила, что Гонорий Уродливый чист перед господом и законом, а кто в этом сомневается, пусть лучше пеняет на себя. Прошел год, и король вознамерился жениться снова, но невеста, белокурая, исполненная очей Брунгильда, среди простого народа слывшая за святую, сбежала прямо из-под венца и пару месяцев спустя обнаружилась по ту сторону Воды, в стране самоедов. Недоумевающий Гонорий засыпал ее письмами и умолял вернуться на родину, но Брунгильда, почему-то предпочитающая супружескому соитию сношения через океан, отвечала уклончиво и кормила его небылицами навроде тех, что на самом деле самоеды себя не едят, что вместо ни пуха ни пера они желают друг другу ни коки ни колы, а окна замка, принадлежавшего гостеприимно приютившей ее соложнице, выходят на утопающий в зелени фасад церкви св. Супермена Оскароносца. Вскоре она вознеслась. Старый слуга как раз опорожнял в саду королевский ночной горшок, после чего клялся и божился, что собственными глазами видел летящего по темному небу святого в синим трико, уносящего в объятиях ее младую душу. Гонорий был безутешен. Подвергнув себя добровольному затворничеству в королевском винном погребе, он читал "Ars amandi" и с мрачным воодушевлением, порожденным скорее смесью браги и пива, чем реальным положением дел, продолжал строить матримониальные планы, в глубине души понимая, что, скорее всего, так и умрет холостым. В конце концов неутоленное желание близости иного сердца, в унисон бьющегося по соседству, свело бы его с ума, если бы не братья-иезуиты, как всегда вовремя оказавшиеся под рукой (уж не знаю, как это им удается). Наш король, как всякий самодур и дурак, с каким-то угрюмым энтузиазмом привечал и коллекционировал себе подобных. Его двор был полон шарлатанов-алхимиков, уверяющих, что способны извлекать золото даже из куриного помета, сиамских уродцев, фокусников, шутов и бродячих монахов, но даже в такой разношерстной компании появление этих двоих не осталось незамеченным. Оба были длинные, красно-загорелые блондины с белыми коровьими ресницами, неразлучные как Каин и Авель, Розенкранц и Гильденстерн, секанс и косеканс. Они даже пахли одинаково, поскольку видели в водных процедурах лишь опасный источник простуд, и стоило им где-нибудь появиться, как воздух вокруг немедленно наполнялся запахом старой рясы, полежалого камамбера и скунсовой струи — и все это помноженное на два. Каждый по отдельности был самым обыкновенным человеком, но в сумме из них получился зловещий гомункул, чей совет и привел к гибели этого мира. "Прикажите отловить единорога, ваше величество", — вот какой совет дали иезуиты королю. И то верно: в наши смутные времена, когда повылезавшие на белый свет, как поганки после дождя, маги и чародеи за малую толику гарантируют restitutio in integrum всего что угодно, ни одна девственность не может не подвергаться сомнению, и только единорог способен надежно ее удостоверить. См. "Бестиарий" Евстахия Антиохийского (не путать с однофамильцем-критянином), стр. 12: "Белый единорог дик и свиреп. Единственный способ поймать его — привести в лес девицу. Привлеченный ее чистотой и непорочностью, единорог приближается к юной деве и засыпает у нее на груди, после чего схватить животное для опытного охотника не составляет труда". Если перевернуть лист пергамента, то на странице 14 можно обнаружить очаровательную статью про двухголовую амфисбену, остроту зубов которой мне как-то довелось испытать на собственной шкуре, к счастью, оказавшейся достаточно прочной. Тринадцатая страница отсутствовала. Мой отец, словно предчувствуя неладное, накануне своей смерти переслал с надежным человеком мне письмо касательно местонахождения оной и инструкции на тот случай, если... Впрочем, об этом позже. Короче говоря, королю потребовалась моя помощь. Лет десять назад мой отец, главный королевский лесничий и хранитель "Райского сада", сгорел заживо, вступив в неравную схватку с бонаконом, и я был вынужден принять эту должность, уже пару столетий переходящую в нашей семье от отца к сыну. Откровенно говоря, мне совсем не нравилось ловить и убивать животных на потеху нашему обезьяноподобному королю: я учился в Виттенбергском университете и мечтал стать великим философом, но увы, как говорил один датский принц, посещавший те же штудии, что и я: "Великие в желаниях не властны". Paradisus. Так называется обширный лесопарк, разбитый у стен дворца прадедом нашего короля, упокой, Господи, его душу. Умнейший был человек, не то что эти: говорил на латыни и древнегреческом, переписывался с Мерлином, и со всех краев нашей плоской как стол Земли ему везли простых и волшебных животных, являющихся предметом его неизменного интереса. О да, этот человек отлично разбирался в магической зоологии! Он лично принимал роды у мантикоры и ухаживал за захворавшим драконом, а когда харадр отвернулся от него, что, как известно, означает приближение смертного часа, то, перед тем как исповедаться, старый король приказал открыть клетки и выпустить всех животных на волю. Со временем парк одичал, зарос и слился с окружающей его чащей, и теперь представлял собой пародию на парадиз, в зеленых кущах которого скорее встретишь саркастически ухмыляющегося сатира, чем евангелического ангела.
