Канун трагедии А.О. Чубарьян

В своем послании некий Ведков одобряет слова Молотова о том, что СССР будет давать отпор японцам. В отношении стран Балтии он пишет: "Заключив мир с маленькими Балтийскими странами, признав их внутреннюю самостоятельность, мы от­нюдь не предполагаем, что им предстоит стать очередной жер­твой фашизма и трамплином для нападения на нас". Поэтому он предлагает заявить: "Посягательство на какое-либо наруше­ние свободы этих малых государств ни в коем случае не будет допущено. Это своевременное заявление дает возможность в будущем сэкономить не один рубль, так как захват соседних с нами Балтийских стран потребует дополнительных расходов на вооружение"31.

Как видим, приведенные немногочисленные письма отра­жают далеко неоднозначную реакцию простых советских лю­дей на столь неожиданный поворот в советской внешней поли­тике.

Особенно непонимание ощущалось среди интеллигенции, писателей, ученых и журналистов. Многие из них, видимо, не могли принять прекращение всякой критики Гитлера и Геб­бельса, тех самых вождей национал-социализма, против кото­рых столько лет велась пропагандистская война.

Малейшее упоминание о Германии, даже об ее истории, фашизме в критическом плане теперь изымалось органами цензуры. Поскольку ученые и публицисты "не успели пере­строиться", то из газет и журналов, из фильмов и радиопередач почти полностью исчезла германская тема. Зато в большом ко­личестве публиковались самые разнообразные материалы, от­носящиеся к Англии, Франции и США, причем теперь все пуб­ликации были выдержаны в резких обличительных тонах. Оз­накомление с журналами по исторической и международно— политической тематике показывает, что в конце 1939 — 1940 гг. в них печатались десятки статей об истории и современной политике стран Европы, Азии, Америки и Африки, но Герма­ния практически почти не упоминалась. Даже в материалах с критикой колониализма ни слова не говорилось о германской политике в отношении стран Ближнего и Среднего Востока и т.п.

Поскольку все же в редакции поступали статьи, содержа­щие критику фашизма, пришлось вмешаться лично Сталину. Так, он имел беседу с Л.З. Мехлисом о газете "Красная Звезда", которая помещала подобные материалы, и дал указание немед­ленно прекратить их публикацию32.

Как всегда, в советской идеологической практике многие хотели доказать свою лояльность и явно переусердствовали в своем стремлении представить Германию как "постоянного друга Советского Союза". Уже не могло быть и речи о том, что она может быть эвентуальным противником.

После начала польских событий с ведома А.А. Жданова на­чали издаваться материалы, характеризующие Польшу как страну полуфашистского типа. Сам он опубликовал статью под названием "О внутренних причинах военного поражения Польши", в которой клеймил польские власти, угнетавшие лю­дей других национальностей33.

Представляют интерес те многочисленные директивы, ко­торые давались руководством ВКП(б) и Главным политическим управлением Красной Армии военным округам. Практически во всех воинских частях выходили газеты. Их редакторам дава­лись указания печатать материалы в духе общих идеологиче­ских установок. Это означало, что и в воинских частях снима­лась всякая критика фашизма и Германия уже не представля­лась как возможный противник.

В конкретном плане подобный подход имел еще один отри­цательный аспект. В армии фактически полностью пре­кратилось идеологическое обоснование вероятности войны с Германией. Вместо этого развертывалась антибританская и ан­тифранцузская пропаганда, что в военном отношении было лишено смысла, поскольку ни о каких предполагаемых воен­ных операциях против них речь не шла.

В связи с польским походом Красной Армии в сентябре 1939 г. в советской пропаганде выдвигалась тема освободитель­ной миссии Советского Союза. Все органы пропаганды и ин­формации получили указание активно писать о советских вои­нах-освободителях, которые пришли на помощь украинцам и белорусам, живущим под гнетом польской буржуазии. И эта те­ма в отличие от лозунгов, обеляющих фашизм, получила одоб­рение советских людей, в том числе и интеллигенции. В ряде научных трудов приведено немало высказываний и выдержек из писем участников похода в Польшу, а также советских писа­телей и журналистов, в которых они практически полностью одобряют и поддерживают "освободительную миссию" Совет­ского Союза.

В дальнейшем, когда из освобожденных территорий стали поступать известия о процессах советизации и коллективиза­ции, об арестах и высылках нежелательных элементов, тон пуб­ликаций стал несколько менее восторженным, но в целом идея "освобождения" заняла существенное место в арсенале совет­ской идеологии.

Явно меньший энтузиазм был проявлен по отношению "освободительной" миссии Советского Союза в Финляндии. Это было связано с сильным финским сопротивлением и боль­шими потерями Красной Армии. Сама идея "освобождения" возможно и получила бы бблыдую поддержку, если бы не со­провождалась столь значительными жертвами.

В упомянутой книге В.А. Невежина приводятся слова ответ­ственного редактора газеты "Красная Звезда" Е.А. Болтина о том, что войну с Финляндией мы начали под лозунгом выполне­ния Красной Армией ее интернациональных задач. Однако практика заставила нас убедиться, что этот лозунг, обращен­ный к красноармейцам, оказался неправильным, и его при­шлось заменить другим, правильным — о защите северо-запад­ных границ СССР и Ленинграда34.

Идея освобождения и освободительной миссии, получив­шая распространение с сентября 1939 г., трансформировалась летом 1940 г. в теорию "расширения социализма". Она нахо­дилась в органической взаимосвязи с постоянным посту­латом о капиталистическом окружении и об СССР как "осаж­денной крепости". В этом плане всякие действия по расши­рению зоны социализма находили понимание у советских людей.

По свидетельствам Г. Димитрова, еще в ходе беседы в ночь с 7 на 8 сентября 1939 г. Сталин заявил, что он не видит ничего плохого в "расширении социалистической системы... на новые территории и население"35.

В докладе 6 ноября 1939 г. Молотов сказал, что с присоеди­нением Западной Украины и Западной Белоруссии "капитали­стическому миру пришлось потесниться и отступить, а СССР вырос на своей территории, а по количеству населения — при­мерно на 13 млн человек"36. В следующем докладе 1 августа 1940 г. он снова вернулся к этой теме. По его словам, после вхо­ждения Прибалтийских стран в СССР и присоединения Бесса­рабии и Северной Буковины население Советского Союза уве­личилось на 10 млн человек, а вместе с населением Западной Украины и Западной Белоруссии — более чем на 23 млн37. Молотов отметил, что 19/2о всего этого населения раньше входи­ло в состав Советского Союза, но было силой отторгнуто в мо­мент его военной слабости империалистическими державами Запада. Теперь это население должно воссоединиться с Совет­ским Союзом. Речь шла и о возвращении исконных земель, и о том самом расширении социализма, о котором говорили Ста­лин в тесном кругу еще 7 — 8 сентября 1939 г. и Молотов в пуб­личных речах на сессиях Верховного Совета.

Соответственно эта тема оставалась одной из центральных в идеологическом арсенале советской пропаганды. На совеща­нии 9 сентября 1940 г. в связи с выходом художественного фильма "Закон жизни" Сталин заявил: "С точки зрения борьбы сил в мировом масштабе между социализмом и капитализмом СССР делает большое дело, поскольку мы (Советский Союз) расширяем фронт социализма и сокращаем фронт капитализ— ма"38.

Следует отметить, что во всей пропагандистской работе в связи с реализацией лозунга "расширения социализма" име­лись по крайней мере две особенности. Во-первых, население, ничего не зная о секретных договоренностях с Германией, ни­как не связывало расширение зоны советских территорий с от­ношениями с Германией. Во-вторых, в силу взятого курса на полное замалчивание военной угрозы со стороны Германии со­ветские идеологи не могли использовать тезис о значении при­соединяемых территорий в плане противодействия германско­му продвижению на Восток (на что советские дипломаты постоянно намекали в беседах с представителями Великобри­тании и других стран).

* * *

Примерно с весны 1940 г. в советско-германских отношени­ях начали сказываться первые признаки напряженности. Как мы знаем, сначала они затронули экономическую сферу, где обе стороны проявляли недовольство взаимным исполнением принятых на себя обязательств. В частных беседах советские руководители разных рангов все чаще выражали недовольство действиями Германии и намекали, что она остается потенци­альным противником Советского Союза. И хотя пресса и науч­ные журналы продолжали следовать линии, намеченной в сен­тябре—октябре 1939 г., тон научных и пропагандистских мате­риалов стал более сдержанным.

Прежняя эйфория в Кремле явно отходила на второй план. Уже не было восхвалений фашистской идеологии и тем более гитлеризма. Участились случаи, когда обобщенная бе­зымянная критика империализма могла подразумевать и Ве­ликобританию, и Германию. В.А. Невежин приводит пример, когда Сталин говорил в марте 1940 г. советскому генералу Пе­трову: "Учтите: договор с Германией, хотя мы и подписали, но фашистская Германия была и остается нашим злейшим врагом"39.

Весной 1940 г. Москву посетила известная польская писа­тельница В. Василевская. В беседе с ней Сталин заявил 28 июня 1940 г., что война с немцами начнется "рано или поздно"40.

И таких заявлений, намеков или полунамеков становилось летом 1940 г. все больше. Совершенно ясно, что советские дея­тели разных рангов (писатели, ученые, служащие наркоматов, руководители средств информации) могли это делать лишь при одном условии — они знали о настроениях в Кремле. И хотя не было никаких специальных постановлений по этому поводу, но разными способами и Молотов, и Жданов и, наконец, сам Ста­лин выражали растущее недовольство Москвы поведением германских лидеров, которые по всем линиям демонстрирова­ли явные препятствия для реализации экономических связей и осуществляли самостоятельные (без консультации с Москвой) действия в разных регионах мира. Беспокойство значительно возросло после молниеносного разгрома Франции, когда рух­нули надежды Сталина на длительный конфликт Германии с ее противниками в Европе.

Аналогичные тенденции стали заметны и в действиях Комин­терна. Анализ многочисленных документов Коминтерна показы­вает, что летом 1940 г. проявились признаки его переориентации. 8 июня 1940 г. в директивах компартии Голландии давались реко­мендации усилить сопротивление германской оккупации. Анало­гичные советы направлялись другим компартиям41.

Значительные дискуссии проходили в Коминтерне в связи с выработкой новой позиции французской компартии. После многочисленных согласований с Москвой было определено, что продолжающаяся борьба с собственной буржуазией долж­на увязываться с борьбой против иноземных (т.е. немецких) за­хватчиков.

Интересна оценка момента, данная германскими коммуни­стами 24 мая 1940 г. Уже говорилось (явно с согласия Москвы) об империалистическом насилии со стороны германской буржуазии, о сочувствии германских коммунистов народам Дании, Норвегии, Бельгии, Люксембурга, порабощенным поль­скому, чешскому и австрийскому народам42.

В ряде документов компартий сохранялись резкие оценки деятельности британских и французских правящих кругов, но теперь они сочетались (чего не разрешалось ранее) с явной критикой германского империализма и его оккупационной по­литики. В ноябре 1940 г. Г. Димитров говорил Молотову: "Мы взяли курс на разложение оккупационных немецких войск в разных странах". Он спрашивал Молотова, не помешает ли это советской политике, на что получил ответ: "Конечно, это надо делать. Мы не были бы коммунисты, если не вели бы такой курс. Только это надо делать без шума"43.

В это же время Москва стала использовать Коминтерн и для осуждения политики Германии, например, в связи со вторым венским арбитражем и германской политикой на Балканах44.

Любопытно и то, что в ряде документов Коминтерна в кон­це 1940 — начала 1941 г. снова ставился вопрос о возможности создания национальных антифашистских фронтов. При этом речь шла об Италии, Франции и, может быть, других стран45.

После неудачи визита Молотова в Берлин тенденции к кри­тике Германии возросли46. Примером использования идеологи­ческого давления на немцев может служить история с публика­цией в газете "Труд" в январе 1941 г. статей немецкого писате­ля Л. Фейхтвангера, известного своим критическим отношени­ем к нацизму. Этим Москва хотела показать свое недовольство позицией германских представителей на торговых перегово­рах между СССР и Германией. Известен, в том числе и по дипломатическим каналам, факт недовольства ведомств Геб­бельса этой советской публикацией. По этой или по другой причине, но немцы в итоге заняли на переговорах более прими­рительную позицию, а публикация Фейхтвангера была немед­ленно приостановлена47.

Следует особенно подчеркнуть, что многие указанные действия (и со стороны Коминтерна и в советских идеологи­ческих и пропагандистских органах) иллюстрировали призна­ки отрезвления советских лидеров, их постепенный, хотя и весьма ограниченный и осторожный отход от прежней линии на дружбу с Германией, на оправдание фашизма и его идеоло­гии, на отказ от любой критики фашизма (его идеологии, ок­купационной практики), на прекращение любой критики гер­манских действий. Но все это было скрыто от общественно­сти. Конечно, сведения об этих переменах доходили до гер­манского руководства. Но оно, как правило, не реагировало на поступающую информацию, видимо, потому, что в Берлине уже приняли решение готовить войну против Советского Союза.

В публичном же плане в советской пропаганде прогерман­ская линия полностью не прекратилась. По-прежнему матери­алы о Германии (в том числе и об ее истории) публиковались в малой степени и в весьма общем и примирительном духе. Но все же хвалебный тон этих материалов был явно снижен. Недо­вольство в Кремле некоторыми действиями Германии, ее неже­лание считаться с советскими интересами влияли на содержа­ние и формы советской пропаганды и агитации.

Советская элита получала с лета — осени 1940 г. сигналы, ко­торые несколько разрушали дружественный прогерманский стереотип, созданный осенью 1939 г. Это еще не вылилось в "образ будущего врага", но появились намеки, которые шли в этом направлении. Они разрушали миф о "вечной и неруши­мой советско-германской дружбе и сотрудничестве".