Лёха

— Работа облагораживает — выспренным тоном сказал Середа.

— Ты это кончай, еще язвить он тут будет — обиделся Лёха. Умом он понимал, что в общем, Середа имеет право посидеть отдохнуть после драки и полученных плюх, но глумиться-то зачем? Как — никак его ололораш бой решил и дал возможность Лёхе вступить не в первых рядах, но все-таки.

— Это я девиз на кинжале прочел. Готический шрифт, правда, но я его читать тоже могу — Арбайт адельт, вот тут что. 'Arbeit adelt'. Непонятно, при чем тут работа? Они ж солдаты же? В форме, с оружием. Я сейчас, еще чуточку посижу — и буду в полном порядке — немного виноватым голосом заявил Середа.

— Время мало нам — шмыгая носом, сказал подошедший Жанаев.

— Эт точно — согласился Середа.

— Белье снимешь с этого? — спросил Лёха. Бурят слегка усмехнулся и кивнул. Понял, что не вполне еще боец этот потомок, брезгливый еще. Мундир вишь снимает, не морщится. А бельишко — не хочет. Сам Жанаев к этому относился спокойно, не та беда. В драке этой, правда хорошо потомок действовал и ножом удачно пырнул, вовремя и в нужное место, аккурат под ремень. Попал бы в ремень — не пробил бы, а он, видать, знает, куда бить. Вслед Лёхе бурят посмотрел не без уважения.

Боксер таращился в небо остекленелыми карими глазами. Лёха почему-то думал, что арийцы все как один должны быть светловолосыми и голубоглазыми, а этот дохлый спортсмен был смуглый брюнет, прямо цыган какой-то. Вот у этого мундирчик был похуже качеством, без цацок блестящих, петлицы голые, просто черные тряпочки нашиты, но повязка тоже есть и как у офицера — тканый треугольный щиток над повязкой. При всей простоте — и у этого кинжал на боку, такой точно брат-близнец Лёхиного.

Вскоре подошел и Жанаев, помог. Оттащили голые трупы чуточку подальше, свалили в яму с водой и накидали сверху папоротника. На пару дней вполне хватит, а там они уже будут далеко. На багажниках велосипедов еще висели какие-то сумки из дерматина, но осматривать их времени не было. Время и впрямь поджимало. До приметной березы идти было недолго, а вот до деревни надо еще добираться.

— Ну, ты как? — с тревогой спросил менеджер артиллериста.

— Бывало и гаже, но реже — усмехнулся тот.

— Тогда давай переодеваться — поежился от будущей перспективы Лёха.

— Погодь минутку — откликнулся Середа, вытаскивая из карманов трофейной униформы бумажники, какие-то бумажки и прочие мелочи.

— Да чего копаться-то?

— Надо же понять, кто это был. Главное в театральной постановке — это грамотная режиссура! Если мы с тобой играем роли — как говорил Станиславский — главное понять сверхзадачу. Если б нам не поверил великий Станиславский — меня бы это не пудрило вовсе, хай ему грец, этому режиссеру, але вот если нам эти оружные громадяне не поверят — вот это будет тускло. И закидают нас не тухлыми помидорами, а куда более весомыми вещугами — нес какую-то околесину артиллерист, успевая при этом внимательно разглядывать все, что доставал из бумажников, передистывая какие-то тощие серые книжки в ладонь величиной.

— Ты что за пургу несешь? — удивился Лёха.

— Так меня учили в драмкружке — рассеянно заметил Середа.

— И бокс и театр?

— А то ж! Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота — невесело оскалился вроде как в улыбке артиллерист.

— Короче давай, вечер скоро, темно станет — присоединился нетерпеливо и Жанаев.

— Поспешишь — людей насмешишь — отрезал знаток немецкого языка. Мысленно Лёха плюнул, но внешне остался спокоен. Спорить с человеком, умеющим боксировать, да еще и по голове получившему только что было неосторожно. Натянул на себя уже привычный мундирчик, от души надеясь, что вшей не осталось, штаны примерил, сапоги тесноватые. Подпоясался тяжелым от патронташей и штык-ножа ремнем и почувствовал себя вполне упакованным. Прошелся — неудобно, но, в общем, терпимо.

Середа тем временем закончил чтение и стал догонять Лёху, довольно споро превращаясь из красноармейца в странноватого типа. Выглядел впрочем, он достаточно прилично и сразу стал каким-то чужим. Бурят, иронично поклонясь, вручил не менее странную шапку — кепи. Словно взяли обычную мужскую шляпу с вдавлинкой, поля пришили к тулье, а спереди оставили вырез над козырьком и там, на полоске коричневой ткани красовалась нелепая кокарда в виде перевернутого треугольного щитка, опять же со свастикой.

— Ах, дивчачья радость, кавалер авантажный и пышный! — не без гордости заявил Середа, оглядывая себя в зеркальце, обнаруженное в кармане у плешивого щеголя.

— Пошли? — нетерпеливо спросил Лёха.

— Погоди малость. Мы тут замогилили двух чинов из национал-социалистического рабочего фронта. Что это такое — не знаю, но у того связиста, чей мундир на тебе, была солдатская книжка в виде паспорта, он из вермахта, вооруженные силы, значит, а у этих похожие, только написано рабочая книжка. Зато звания солидные — тот, которого ты зарезал (Лёха слегка поморщился), звание было — труппфюрер, а эти амуницию носил аж арбайтсфюрер.

— И нафига нам все это знать? — удивился менеджер.

— Мы будем играть роли. Роль должна быть внутренне непротиворечива. О, целокупна! Это тебе не театральные критики будут, а местный пейзане, а у них на фальшь нюх ого-го какой. Потому мы сами, для себя, понять должны — кто чего и куда. Сыграем плохо — сыграем в ящик. Понимэ?

— Ну и что с того, что эти трупофюреры — работяги, а не военщина. Ну, стройбат, что с того? — категорически не врубался в тему Лёха. В его понимании игра могла быть компьютерной, а игра актеров, да кому она нужна, главное спецэффекты компьютерные и в кино тоже. А в театр Лёха не ходил, разве что видел иногда в новостях про очередной скандал, когда косная публика не понимала прогрессивных режиссеров и начинала ругаться, что в спектакле Дюймовочка все ходят голые, пьяные и курят гашиш, а на постановке Онегина почему-то главная любовь идет между Онегиным и Ленским, а убивают они как раз топором на дуэли Татьяну, потому что она гомофобка. На все эти театральные бредни Лёха плевать хотел.

Середа в растерянности почесал свою светлую щетину. На помощь ему пришел неожиданно Жанаев.

— Ваэнные — жрат, спат. Квартириэры. Все. Рабочее — масты, вада, дарогы, шодхер разбирэ кто куда зачем. Вот. Не понимать никто зачим!

Когда бурят торопился и волновался, говор у него становился рубленным и не шибко понятным, но Середа тут же подхватил:

— Вот — человек с пониманием, в корень зрит. У военных задачи простые. Солдат накормить, по избам разместить. А тут может быть все что угодно. Может немцы тут что строить хотят. И мы должны это сами понимать, для себя. Для правдоподобности.

— Не усложняй. Немцы тут господа, вот еще всем подряд растолковывать всякие детали. Ходи как гусак и морду держи кирпичем — и все. Нам надо, а что надо — топ сикрет и все. Военная надобность! (Это Лёха слыхал из уст покойного Петрова и почему-то запомнил). Нам вообще надо придти, забрать Семенова, еду и линять. А ты тут кино шестисерийное собираешься ставить. Ты готов?

— Тьфу, я тебе про Фому, а ты мне про Ерему и всю благость его! Мы что, вот так вваливаемся, говорим, чтоб подали нам еду и Семенова и все? Так что ли? А они прям сразу нам и то и это на блюдечке с голубой каемочкой с земными поклонами? Ага, разбежались, аж ноги не поспевают.

— А мы просто приходим, требуем старосту...

— И как ты это видишь?

— Эээ... ну я спрашиваю по-русски...

Жанаев замотал башкой так, что потом спохватился — у него опять кровь из разбитого носа закапала.

— Не в обиду тебе будь сказано, но лучше б тебе молчать — заметил Середа Лёхе, сочувственно глядя на бурята.

— Это с чего бы? — удивился менеджер.

— Знаешь, раз уж я в офицерском наряде и с кинжалом, то поверь, лучше говорить буду я. Ты с этими крестьянами не знаешь как себя вести, а я все-таки из деревенских сам. Мне оны понятнее.

— А я что? — хмуро спросил менеджер.

— А ты основная ударная сила, будешь моей охраной — осклабился самодовольно Середа.

— Телохранитель?

— Ага, можно и так сказать — кивнул артиллерист утвердительно, а Лёха облегченно подумал, что ставшее популярным после перестройки словечко это и раньше было известно.

— А к слову — ты вообще шпрехен дойч или как? — спохватившись, спросил Середа.

— Неа. У нас в школе английский учили — чистосердечно признался Лёха, и испугался, что сболтнул лишнее, но артиллерист только кивнул головой:

— Раз так, то помалкивай больше. Тебе достается роль Кисы Воробьянинова, точнее — предводителя дворянства, надувать щеки и важно говорить 'Да уж!', то есть 'Йа, натюрлих...' Ты ведь читал '12 стульев'? Про Остапа Бендера и Кису Воробьянинова? — уверенно спросил артиллерист.

Упомянутую книгу Лёха не читал, но фильм смотрел и вроде даже не один такой фильм был. Его правда немного покоробило, что придется таким индюком выступать, потому он заметил развеселившемуся Середе:

— Я вообще-то несколько немецких слов еще знаю: 'Цурюк', 'Вег!', 'Хальт!', 'Шайзе!', 'Швайне унд шайзе', 'Гитлер Капут!', не, ну последнее я говорить не буду.

— Это точно. Политически выдержанно, исторически верно, но неуместно в конкретном случае — кивнул Середа. Глаза у него поблескивали лихорадочно, он был сильно взвинчен. Он уже входил в образ, заодно создавая сценарий и тут же прикидывая его выполнение. Раз Леха читал эту книгу и сценку с Кисой помнил, то собственно, на эту сцену Середа и ориентировался, режиссируя работу. Ему предстояло бутафорить в полную силу, и потому важно было, чтобы напарник сработал хорошо, желательно, чтобы он оставался этакой многозначительной загадочной фигурой, ширмой, отвлекающей внимание взыскательных зрителей. Когда у зрителей винтовки и вилы — спектакль должен быть безукоризненным. Некоторый опыт у Середы имелся, даже пару спектаклей силами драмкружка сам поставил — правда, получил втык от деканата за признаки формализма и эстетства в постановках. Конечно, лучше было бы, чтобы и Лёха мог говорить по-немецки, тогда получилось бы разыграть по самым типовым стандартам, которые грамотный Середа выудил в запоем прочитанной книжке О.Генри, про благородных жуликов Энди Таккера и Джеффа Питерса. Конечно, лучше бы солдата вермахта было сделать не подчиненным, а независимым, так сказать, параллельная командировка. Один из Службы Труда — переписывает названия и прочую статистику собирает, количество жителей, состояние дорог и мостов, количество сельхозугодий и прочее, из чего будет полезная информация про харчи. А вояка тем временем фиксирует численность 'сил самообороны', записывая важное про них и пожелания насчет оснащения и прочего, глядь и про Семенова узнает. Но раз напарник не понимает по-немецки, значит, и изобразить из себя немца вряд ли у него выйдет. Пара ошибок — и спросят селяне: ' А чому этот москалик тута тарабарщину бает?' И капут спектаклю полный. Так что пусть будет ширмой, тем более что весьма прилично знавший немецкий язык Середа по-английски был нибумбум. Проблема основная получалась в том, что роли надо было расписать заранее, Лёха на месте может лишь обращать внимание коллеги немецкозвучащей белибердой и жестами. Общаться-то они не могут. Получается, Лёха должен вести себя как студент или собака — все понимает, а сказать не может. Максимум, что уловит напарник — это сказанное на ломанном русском. Хорошо еще, что в этих местах не было такого количества немецких колоний, как в родном для Середы Причерноморье, где коренных немцев было много. А тут селяне немецким языком не владеют. Разве что найдется престарелый пятидесятилетний типус, который в молодости сидел в немецком плену, служил в австрийской армии или работал где-то раньше у помещика-немца, посему немножко знает. Но если он знает эти скудные слова, то должен знать и то, что немецкий язык все-же разный и фельдфебель в их императорском королевском полку говорил чуть-по другому, чем капитан. Да и чехи разговаривал по-немецки с иным выгвором, чем он сам, а уж тем более поляки или венгры. Если к ним в деревню уже заезжали немцы разного рождения — баден — вюртембергские пехотинцы и, скажем, швабы — танкисты, то селяне на это тоже могли обратить внимание.

Так что такой знающий язык селянин не опасен, разве что полезет с разговорами к напарнику. Значит, рядом должен быть все время напарник, в прямой слышимости и вид иметь самый что ни на есть важный и надутый, только так молчаливый Леха, из которого за вечер только пара слов вылезет, да и те по интонации — ругательства свою роль нормально отыграет. Артиллерист оглядел мрачного Лёху и решил про себя, если Леха не будет болтать, то сойдет. Вполне себе немец если внешне. Только вот еще брезгливости добавить. И высокомерия. А еще мешковатый этот летный старшина-писарь, сразу видно, что нестроевой. Нет в нем военной выправки, винтовку держит неумело, не бравый он, это вот плохо очень. А виденные немцы были, черти полосатые, таки военными — ловкими и подтянутыми. Лучше б Лёхе винтарь с плеча не снимать. Ну да, то, что Лёха и Середа в разных формах не беда, наоборот, скорее хорошо. Гораздо чаще среди селян встречаются служившие в армии, поэтому те уже знают, что артиллерист и кавалерист по форме сильно отличаются. А тем, кто не знает — местный Мироныч или Михалыч разьяснит и мудрым прослывет. Мало ли по тылам всяких разных колобродит, армия — здоровенный организм, тыловой сволочи в каждой армии немерянно. Вот и играем тыловых глистов. И Лёха будет ширмой, многозначительной и непонятной. Как в '12 стульях'. Там эта сцена, в общем, классический способ постановки ширмы. И прототип Бендера, будучи одесским опером, применял это отнюдь не для добывания денег, а для более свирепых дел, рассказывал это Середе как-то один толковый мент, как раз участвовавший в его драмкружке.

Лёха смотрел на лихорадочно суетящегося артиллериста, которого было просто не узнать в новом обличьи, и уже прикидывал, как они входят в деревню, ведя коней железных за рога, и важный Середа тут же начинает спектакль, перед первыми же селянами, сразу заявляя:

— Я есть афицер Имперская служба Труд! Вы есть арбайтен на славу Рейх, кто не арбайтен тот повисайт немножко на верьевка! Труд махт Фрай, арбайт есть делать свобода! Труд во славу Рейх под начало Имперская службы Труд — это ваш шанс сделать карьеру и повысить жизненный уровень! Гибкий график, приятный коллектив, бесплатное пит...' эээ... это не отсюда... 'Вступай в ряды, крепи оборону и промышленность, работай, зарабатывай, богатей!' короче.

Потомок усмехнулся и коротко заржал как бы про себя. И бурят и артиллерист очень тревожно на него уставились.

— Чего? — спросил с недоумением их менеджер.

— Смеясса не нада! — уверенно и укоризненно заявил бурят. Ему все это не нравилось, причем очень сильно. И то, что Семенова отпустил одного, и что времени потеряли много и что эти два городских самоуверенных обалдуя лезут к зверю в пасть и не понимают, чем это пахнет, по глупости своей и легкомысленности городской. Чудом ведь не легли в этой дурацкой засаде, просто чудом, и дуралей с раненой рукой наделал ошибок одна другой толще, вместо мотоцикла остановив велосипеды. Провод-то по высоте был на мотоциклиста поставлен, потому там, где мотоциклист убился бы, эти двое только с велосипедов своих свалились. Да еще и выскочил наглец к слегка ушибшимся немцам даже без дубинки. С одной рукой! Чудом удалось победить, но вспоминать и рассказывать об этой победе бурят никому не собирался. Корявая вышла победа и нелепая. Нечем гордиться. Тем более тем, что не ожидал Жанаев увидеть двоих немцев, довольно плотно наступавших на бледного Середу. Хорошо, спинами стояли, и успел врезать по голове одному прикладом, сшибив его с ног, но бил со страхом, что опять винтовку сломает, и получилось слабо. А второго проглядел и снес его немец ударом кулака в нос как мальчишку какого-то. И больно было и еще больше — обидно. А потом, когда вцепился в немецкую ногу, чувствовал, что не удержит, кормленый немец был, сильный и пришлось зубами тому в мякоть вцепиться, как собаке какой. Нет. Нечем хвалиться и гордиться. А эти дураки не понимают, куда и зачем идут. И это совсем плохо. И помочь нечем. Ну, вот как им объяснить, что нельзя такими балбесами являться в село, где есть вооруженные люди? Их же моментально раскусят. И в одиночку Жанаев ничерта сделать не сможет, даже с пулеметом, тем более ему пулемет этот не знаком.