Но Регина не хотела быть объектом робкого поклонения. Она была только Женщиной. Женщиной, которая страстно желала познать настоящую земную любовь и вечное притяжение двух тел, а не скотское насилие над своей природой. Она сделала шаг к Филиппу и посмотрела ему в глаза.
— Ты мне нужен, Филипп. Только ты можешь меня излечить. Помнишь, ты обещал, что твоя любовь излечит мои раны, а твои губы сотрут грязь и кровь с моего тела? Не оставляй меня сейчас. Научи меня любить. Пожалуйста, Филипп!
Не отводя глаз от её взгляда, он бросил на камни свой плащ, следом за плащом упали колет и рубашка. Филипп опустился на колени на ворох одежды и протянул руку Регине. Обнажённая богиня встала на колени напротив. Они долго смотрели друг на друга, и тихая улыбка скользила по его губам.
Регина качнулась к нему. Тихо, словно прислушиваясь к дыханию ветра, легли её ладони на плечи Филиппа. И в то же мгновение вечности она очутилась в плену его рук. Его кожа горела под её ладонями, и Регина почувствовала, как пропадает страх перед болью и унижением, как просыпается в её теле первобытный любовный голод. Она выгнулась навстречу его губам, его рукам и его сумасшедшая нежность увлекла её на дно сияющего, тёплого океана. Задыхаясь в его поцелуях, она тянулась за каждым прикосновением Филиппа, и когда уже окончательно заблудилась в его ласках, он овладел ею. Регина только всхлипнула от мимолетной боли, почувствовав его движения внутри себя, и снова окунулась в сияние и тепло. Ей казалось, что так было всегда, что он всегда владел ею и был частью её самой. Она не знала, где заканчивается она сама и начинается Филипп.
— Ты счастлив?
— Не знаю. Я не знаю такого слова, которым мог бы объяснить происходящее сейчас со мной. Это больше, чем счастье. Это невероятнее, чем сон.
— Это и есть любовь?
— Да. Любовь. Но ты даже не представляешь, как сильна она во мне. Мои глаза видят только твоё лицо в этом мире. Моё тело живёт только там, где его касаются твои руки. Моё сердце может биться, только если твоё бьётся где-то рядом.
— Филипп, я ничем не заслужила такой любви!
— Глупая моя девочка, только ты и могла разбудить такую любовь. Тебе достаточно просто быть на этом свете, просто улыбаться, просто взмахивать ресницами. Это я не заслужил такого счастья — обладать мечтой. Скажи, тебе хорошо со мной? Я не причинил тебе боли?
— Мне тепло в твоих руках. И мне всё время хочется, чтобы ты меня целовал, как будто я дышу твоим дыханием.
— Тогда наш поцелуй будет длиться дольше вечности. Я люблю тебя, Регина. И никто не займёт твоё место в моём сердце и в моих объятьях.
Домой они вернулись уже в сумерках, ведя коней в поводу и держась за руки, как дети. Счастье, захлестнувшее Филиппа с головой, казалось, затопило весь замок, накрыло собой всех, кто был рядом. То, что произошло на берегу между ним и Региной, кричало о себе так громко, так явно бросалось в глаза, что когда они, блаженно улыбаясь и никого вокруг не видя, поднялись наверх в его спальню и закрыли за собой дверь, ни у кого не возникло никаких вопросов, никто не бросал удивлённых взглядов, никто не перешептывался по углам.
Он спит, такой спокойный и чистый. Он чему-то улыбается во сне, и яркий солнечный свет теряется в его тёмных волосах. Он откроет глаза и в их небесной синеве будет отражаться только моё лицо, будет жить только любовь ко мне. Так почему же я вспоминаю сейчас другое умиротворённое сном лицо? Почему перед глазами всегда только Твои посеребрённые луной каштановые локоны и покрытая шрамами Твоя матовая кожа? Мне легко и спокойно рядом с Филиппом, я счастлива рядом с ним, а с Тобой моё сердце разрывается от боли и тоски. Но эту боль, этот пожирающий меня заживо огонь я не променяю на целую вечность счастья с другим.
Не знаю, что со мной происходит. Моя душа тянется к Филиппу, моё тело унижено и испачкано и не хочет ничего более. Но как кровоточит моё сердце, как жаждет оно биться от одного звука любимого голоса. И глаза мои хотят отражаться только в Твоих глазах. Зов крови, зов плоти, зов сердца оглушают меня и только Твой родной голос слышу я через расстояния и время. Только в Твоих бездонных и равнодушных глазах хочу я отражаться днём и ночью.
Мне больно и страшно сейчас, но даже то, что со мной случилось, готова я вынести безропотно и молча, лишь бы не тревожить Тебя ничем.
О! как хочу я сейчас взять Тебя за руку и заглянуть в Твои глаза, прижаться щекой к Твоей щеке и забыть всё, что нас разлучает, всё, что стоит между нами, всё, что было в моей жизни до Тебя!
Филипп был просто счастлив, как может быть счастлив человек, чья мечта так неожиданно и сказочно сбывалась на глазах. Любимая женщина целиком и полностью принадлежала ему. Та, к чьим ногам он готов был бросить весь мир, за одну улыбку которой ему не жалко было отдать собственную жизнь, открывала каждый вечер дверь своей спальни для него. Отзывалась на его ласки, отдавалась ему с безудержной страстью и доверчиво засыпала, уставшая, на его горячем, мокром от пота плече.
Короткие летние ночи пролетали, одурманивая сладким запахом роз и виноградным соком, превращались в долгие осенние ясные вечера. Почти полгода Регина жила в Бордо и счастье этих нескольких месяцев, спокойное и солнечное, как утро в долине Гаронны, вытесняло из памяти суматоху и шум парижских улиц, блеск королевских балов и буйство городских праздников и карнавалов, поцелуй Луи и даже ту проклятую охоту в Блуа. Она словно купалась в тёплой, прозрачной воде, смывая с тела и души всё, что налипло холодной глиной Лувра. И даже то, что из Парижа и Фландрии не было писем, уже не огорчало и не пугало её. Не пишет Екатерина-Мария? Да и чёрт с ней и со всеми Гизами! Нет вестей от Луи? Ну что ж, он не обязан перед ней отчитываться. Это значит лишь то, что он ничего не знает о той майской ночи в Блуа, а если бы что-то случилось с ним самим, ей бы уже сообщили. Отсутствие плохих новостей — само по себе хорошая новость.
Регина уже привыкла к неспешной жизни в Бордо. Она даже познакомилась с несколькими соседями и научилась разбираться в сортах винограда. Ей нравились поросшие виноградными лозами холмы, нравились крутые берега Гаронны и свежий океанский ветер, и нагретые солнцем сонные долины, нравились незатейливые и весёлые деревенские праздники, напоминавшие ей детство, когда она убегала из монастыря, заслышав песни и музыку из соседней деревни.
И ей нравилось жить с Филиппом. Здесь, рядом с ним, она была такой, какой её создал Бог. И слушая по утрам мессу в замковой капелле, она молилась так искренне и радостно, как не молилась даже в детстве. Потому что душа её пела и танцевала, когда ласковый и нежный взгляд Филиппа останавливался на её лице. И не надо было никому доказывать, что она королева, и не надо было спорить с Екатериной-Марией и ждать до рассвета возвращения Луи от очередной любовницы. Можно было просто жить в этом виноградном раю и позволить Филиппу любить себя, и учиться любить самой. Любить легко и радостно, не оглядываясь и не страшась божьей кары за страшный грех. Потому что любовь Филиппа не могла быть грехом — это было благословение неба.
На исходе лета Филипп приготовил ей самый настоящий Большой сюрприз. Когда она, утомлённая и разнеженная его ласками, прозрачной летней ночью засыпала на его плече, он тихо прошептал ей, что утром они едут в Нант. Сон моментально спорхнул с её ресниц, она подскочила на постели:
— В Нант? К морю?
— Да. Завтра рано утром мы выезжаем. Так что спи, тебе надо отдохнуть перед дорогой.
— Но... Мне нужно собрать вещи, уложить всё. А что там, в Нанте? Филипп, у тебя такой хитрющий вид был всё последнее время. Что ты опять придумал?
— Ничего, — белозубая улыбка Филиппа была сплошным лукавством, — ты же знаешь, у меня есть несколько торговых судёнышек. Три из них как раз сейчас должны прийти в Нант и дела требует моего личного присутствия. А ты так часто и так подробно расспрашивала меня о морской торговле, корсарах, бурях и дальних странах, что было бы странно, если бы я не решил показать тебе свои корабли.
— Ты хочешь похвастать передо мной всеми своими богатствами?
— Разумеется. Ибо я смею надеяться, что однажды мы вместе будем всем этим владеть. Так что, моя прелестная любознательная авантюристка, учись управлять флотом. Пока что торговым. Всё, не прыгай. Спи. В Нант добираться не один день, ты устанешь в дороге.
О том, что Филипп, помимо виноделия, имеет немалые доходы и с торговых судов, которые ходили даже к берегам Вест-Индии, Регина была прекрасно осведомлена. Корабли, океаны, новые страны и города интересовали её, разумеется, несравненно больше, чем тихие виноградники, и потому, услышав о поездке в порт, она загорелась новым приключением. И разумеется, Нант её не разочаровал. Шумный, галдящий на разных языках и наречиях, пропахший солёным морским ветром, пропитанный духом чего-то неизведанного, далёкого, манящего: дальними путешествиями, приключениями, штормами и приливами, порохом битв и запахами чужих земель.
Но главный подарок ждал её в гавани, где стояли корабли Филиппа.
— Где, где, где твои? — звонко кричала Регина, крутя по сторонам головой, высматривая из-под руки среди множества парусов принадлежащие де Лоржу.
— Мои? Отсчитывай от шпиля вон того собора три корабля и следующие галеон и каравелла и есть мои.
— Две? Ты же сказал, что должны придти три судна.
— А вторая каравелла принадлежит не мне.
— А кому?
— Тебе.
— Что? — Регина, взметнув тяжёлыми юбками дорожную пыль, стремительно развернулась к нему.
— "Stella Mare" твоя каравелла. Со всей командой, со всеми товарами, которые лежат в трюмах. Теперь ты тоже судовладелец.
Несколько секунд Регина молча смотрела на него, хлопая большими ресницами, и удивление в её глазах стремительно превращалось в неудержимый восторг, брызжущий легионом радостных бесенят. Наконец, осознав всю щедрость и великолепие этого дара, Регина пронзительно завизжала, захлопала в ладоши, подпрыгивая и хохоча, потом решительно схватила Филиппа за руку и потянула к причалу:
— Скорей, скорей туда. Я никогда в жизни не была на борту корабля! На борту СВОЕГО корабля! Филипп, пусть меня немедленно туда отвезут! Я хочу ВСЁ посмотреть! Где там капитан? Кто здесь боцман? Подайте мне юнгу, тысяча морских чертей!
Разумеется, каравелла была обследована от палубы до трюмов, от капитанского мостика до тесных матросских кают. Вонь и грязь нисколько не смущали Регину, поскольку в её глазах всё это не имело никакого значения по сравнению с самим фактом того, что отныне этот огромный, набитый товарами корабль принадлежит ей. Регина была в восторге от всего: от растрёпанной косы и шпаги капитана до трубки боцмана, от форштевня до кормы, от грот-мачты до ватерлинии. Она засыпала вопросами мрачного капитана и вежливых марсовых, болтливого судового врача и вертлявого юнгу. И когда Филиппу всё же удалось затащить её в шлюпку, чтобы вернуться на берег, безапелляционно заявила:
— Я хочу отправиться в морское путешествие. Раз уж у меня теперь есть своё собственное судно, я желаю лично отправиться на нём в Вест-Индию!
— Бог мой, я и не подумал, что в один прекрасный день Франция окажется слишком тесной для твоей неугомонной натуры, — улыбнулся Филипп.
— Что это значит?
— Это значит — да. Но только если ты возьмёшь меня с собой.
— Конечно. А ты что думал, я оставляю тебя во Франции на радость придворных шлюх и провинциальных красоток, которые в пику мне поспешат захватить принадлежащие мне и только мне тело, и душу, и сердце самого удивительного человека на земле? Даже не мечтай! Ты будешь моим личным багажом!
— Спасибо за оказанную честь. В твоих руках я согласен быть даже багажом.
Осень в Бордо выдалась в тот год на радость: жаркой и сухой, — и все ожидали небывалого урожая винограда. Октябрьским утром, накануне праздника сбора урожая, Регина напросилась с Филиппом на виноградники и до полудня ходила с ним между утомлённых жаром лоз, с открытым ртом слушая его беседы с крестьянами, наблюдая, как он что-то там подвязывает, кого-то ругает, помогает молоденькой работнице донести тяжеленную корзину с тёмно-синими душистыми гроздьями. Она любила смотреть на него, когда он занимался своим виноградом. Из молчаливого, слегка отстранённого от окружающего мира и подчёркнуто хладнокровного графа де Лоржа, каким он был в Париже, Филипп превращался в совершенно другого человека. Здесь, на каменистой земле Бордо, он был, как рыба в воде: пел и шутил вместе со своими работниками, нянчился с виноградными лозами, как с малыми детьми и, казалось, знал всё на свете о вине, лошадях, детских болезнях, сортах винограда, направлении ветра и паштете из гусиной печёнки, и тысячу других страшно интересных мелочей.
Опьянённая запахом прогретой земли, листьев, бесшабашно цветущих тут и там роз, Регина забыла обо всём. Ей хотелось, чтобы этот день не кончался никогда, как будто завтра праздник закончится и жизнь вернётся к бешеному колесу луврских интриг и неуёмных страстей.
Подбежавший Филипп растормошил захмелевшую от долгожданного покоя девушку:
— Ты что? Солнце сильно печёт? Ты устала, да? Я идиот, ты ночью почти не спала, а я потащил тебя с собой, не рассчитал твоих силёнок. Пойдём, я отвезу тебя домой.
— Нет! — Регина увернулась от его рук, — Я не хочу домой, там скучно! Мне здесь так хорошо, давай ещё немного побудем с этими замечательными людьми! У меня просто голова закружилась от запаха этих вездесущих роз. Зачем их здесь столько?
— Из-за лошадей, — рассмеялся Филипп.
— А при чём тут лошади?
— Лошади любят залезать на виноградники. А розы колются, лошади тычутся мордами в зелень, натыкаются на шипы и охота соваться дальше у них пропадает. К тому же я тут заметил, что если на лозу нападает хвороба, то она сначала поражает розовый куст, а потом уже сам виноград. Так что есть время спасти лозу.
— Ух ты! Как интересно! — заулыбалась Регина, — я бы в жизни не догадалась. Ох, мне что-то есть хочется... Прямо-таки зверски.
— Пойдём в деревню? Там сегодня праздник сбора урожая — молодые пары давят виноградный сок. Заодно и пообедаем, как тебе?
С радостными воплями Регина повисла на шее у графа. Вся округа уже месяц жила разговорами об урожае и подготовкой к празднику и Регина умирала от любопытства в предвкушении этого не знакомого ей события.
Тот день в посёлке виноделов навсегда останется в её памяти как единственный счастливый и ничем не омрачённый миг, как обещание будущей жизни в Бордо. Они с Филиппом приехали в самый разгар праздника. В первые минуты Регину оглушили лихие взвизгивания скрипок, задорные дудки и рожки и откровенно непристойного содержания песни крестьян. Под всё это музыкальное сопровождение с десяток юношей и девушек отплясывали в огромной деревянной лохани, название которой у графини вылетело из головы сразу же, наполненной спелым виноградом. Густо-красный сок вытекал по желобкам из отверстий возле самого дна и каждая наполненная им бочка сопровождалась буйными воплями собравшихся работников. Народ был явно хмельной и бесшабашно весёлый и это искрящееся, пропахшее виноградным вином и сыром веселье затянуло в свой водоворот Филиппа и его невесту.
